50 – для неудачника примерно тот же возраст, что для стихотворца – 37. Ты идешь к барьеру, пусть и не к дуэльному, а напоминающему стену на угрюмой государственной границе.

Тебе необязательно влачить себя ногами: твоя страна прекрасно сама отодвигается из-под твоих ног. Ты многое с ней пережил, но тебе не сделаться нужным ей по-прежнему; пот, плевки и слёзы въелись в её почву беззвучно, как вода.

Тебе принадлежали усилия, страдания, радости, мечты – и, одновременно, весь сказочный массив национальных достояний. И вот – ты гражданин замызганной империи домов для престарелых, заполненных больниц и полных горячительных напитков гаражей.

На цифре 37 хмель слетал с Высоцкого, а вот на 50-ти хмель даёт возможность обдурить природу, подло отпустившую несколько десятков лет для одряхления, чтобы ты усвоил свою малозначительность.

Порой скачки давления прямо из-под сердца пробивают апперкоты. И голова становится тесным и гудящим роем ностальгий.

Я ведь потерял мой исконный дом! Пусть в перипетиях, перепи́тиях, случайностях, но всё же – потерял… А он… он как рояль, эффектно лакированный под глубокий цвет вороньего крыла; чьи ножки уже вышиблены. Я распорядился, чтоб он спустился с царственного, гордого места из-под крыши в опротивевшую мне неродную подворотню… Я на нём бренчал диссонансы молодости… Лучше б я топил им семейственный очаг – так-то благороднее. Я расскажу тоску.

Школа, институт… Учился я вразвалочку. И, знаете, обидно – меня не принял край невыученных формул и правописаний, а усыновила проклятая Долина Несбывшихся Надежд. Есть даже впечатление, что я сошёл в неё в реальном смысле сразу, по каменным ступеням технического колледжа: в одной руке – диплом, в другой руке – вино. Но если поглядеть на выпускную фотографию, то там я – почти ровня будущим титанам жизненных боёв без раундов и правил. Три ряда сорванцов – любой из нас бы запросто плечом отбросил все бесчестные наскоки глобальных перемен.

Однако перемены подстерегли коварно – каждого отдельно, каждого по-разному… Один скучает в Штатах; второй повоевал в двух горячих точках, теперь его глаза – два лазерных прицела, будто бы застывших с задержанным дыханием искусного стрелка; третий не однажды был взрываемым в машине; четвертый беззастенчиво ворочал миллионами, обкрадывал воров, хотя сейчас похож на гея-проститутку; пятый – бизнесмен, шишка в нашей мэрии; много ещё кто…

И я, впритирку с ними, – амбициозный, толстенький. Не болван, не бестолочь, как меня повсюду позднее называли. Нет, мне выдавали симпатичные авансы, присваивали статус снисходительной опалы – наставники считали меня бесперспективным. И, хочется заметить, что этот их вердикт – отнюдь не в числе главных моих уничижений…

Неволь армейской службы просвистела мимо, словно бы душманская пуля у виска. Конечно, я боялся. В названии далёкой, едва ли не мифической страны «Афганистан» есть что-то от вздёрнутого кверху подбородка. Примерно так, по-цоевски… Газетные фанфары вытягивали дружно заключительную арию из оперы советской великодержавности.

Но военник мой остался «белым».

Судя по всему, я вряд ли уточню, какой же именно болезни я был тогда обязан непригодностью к призыву. Она существовала только на бумаге, почему-то никогда никак не беспокоив… Но теперь я иногда внутренне колеблюсь: может, рок-злодей не дал мне тогда быстро взять штурмом свою крепость – крепость духа, непередаваемо мне необходимую? Вроде бы, чего плохого в том, что в течение двух лет все твои проблемы решают за тебя. Вот отслужил бы, вдруг бы начал чувствовать жизнь лучше…

А так я очутился на заводе. Спустя неделю – понял всё, что со мной будет. Практически под носом приземлилась биография – длительным, унылым, бестолковым словарём, кинутым суровым и настойчивым профессором на парту нерадивого студента. Дребезжащий пол в цехах укачивал меня. Я не переносил рассказов ветеранов, о том, как они чудом успевали на работу при сталинском режиме, умчавшись в день без завтрака и обогнав трамваи. При них я столь бесславно обращался с инструментами, что рядом создавалась зона отчуждения, как вокруг ЧАЭС. Да и, берясь за дело, я грустно ощущал свою координацию, навыки, умения пригодными скорее для дурашливой игры в «горячую картошку», чем для производства.

Если твой коллега способен соглашаться быть твоим напарником лишь после получения бутылок коньяка от тех, кто от тебя усердно открестился – это разъедает…

Странно, но с женой мы прожили в браке целых десять лет. И я потом узнал – наш брак прошёл рубеж оловянной свадьбы. Или вот, в Германии, например, тот же рубикон называют розовым. К нашим отношениям оба прилагательных очень подходили: я был оловянным, а моя жена – розовой, слащавой. Хотя её, слащавую, я различил не сразу…

Но перед разводом она уже вконец преобразилась в ядовитую – как розовый надкушенный венчик олеандра. А я при её виде когда-то слагал кредо «Раз и навсегда»… Метался в состоянии, в котором для тебя решительно неважно, кого или чего достойна твоя цель… Твоя одна… Одна…

У страсти к её внешней красоте существовали некие прозрачные южные мотивы; а может и не южные… может и цыганские – буквально ворожащие. Хотя её девичья фамилия, родители – всё русское. Откуда в ней выныривала колдовская примесь – я на протяжении романа не спросил… Однако – ну и пусть. Она мне подарила праздник на душе: жгучую напористость; больше, к сожалению, меня не посещавшую. И даже до сих пор не зазорно вспомнить…

Я не зарабатывал денег, возбуждающих женские инстинкты, не водил машину, не водил хороших и полезных связей, а на огороде если нагибался – то с недоуменной вызывающей неловкостью, после надоедливых окриков жены. Мне, Ивану Буселу, в принципе обыденно выносить упрёки, ругань и пощёчины – с выпяченной грудью, с подбородком вниз – точно адмиралу при продажной власти, давшему прилюдно сорвать с себя погоны. Но сносить их с задом, устремлённым в небеса – нет уж, извините. Да кто она вообще, чтоб я из-за неё краснел на её грядках?! Она же, например, не родила для меня сына!

И не с кем поделиться – доверительно, на равных – заветами супружества. Печальными, досадно состоящими из предостережений, почти без поощрений… Я страшно бы терзался из-за этого; и всё-таки уверен, что перед сыном правильней отчитываться истиной, чем масленой пресытившейся совестью…

Я мечтал о сыне, а подрастает – дочь. Я с нею не общался – никаких идей. Наверное, идеи и дальше не понадобятся – дочь осталась с матерью. Пожалуй, они славно друг друга дополняют.

Стоило судье сказать во всеуслышание то, что мы с женой – отныне не семья, я вылетел из зала, ошалелый и свободный, словно ветер степи. Скручивало сладкое желание собирать ладонями июльскую извёстку – мараться побелёнными стволами тополей. Материализовывать мгновенно охватившее чувство чистоты. Внутри как по ступенькам сбега́ло непонятное торжественно-ликующее соло на гитаре.