Смысл

Открытие

Через неудачи, через годы, после всего возможного – я оформил то, что подвернулось запланировать и лишь не доставало отважности представить. С перелистанной страницы выпорхнула формула. Как птица – что ей делать в этой клетке заблуждений и расчётов писанин черновика?

Я вырвал из тетради середину с её знаками, словно постер знаменитости. Вывел уравнение всех действий человека. Вывел смысл жизни. Подпись расчеркнулась – каноны ниспроверглись.

Бедовые идеи просятся к величию. Терпение – как айсберг, чьи размеры в настоящем способны угрожать по курсу лайнера грядущего. Что такое вызов залежалым, захиревшим постулатам? – это как одна, но незабвенная – последняя победная секунда.

Скатываю ворох вычислений в чёрный тубус. До макушек Эвереста и Олимпа пролегал прямой маршрут. Я воспарил над раболепством перед космосом, над свойством ошибаться, над сором обобщений. Я, будто президент, видел впереди освобождённые дороги, и на каждом светофоре для меня горел зелёный.

Двор

Я просто побежал. Покинул дом по зачинавшемуся утру; гамма звуков и оттенков создавала ему образ персика на блюдце.

Натюрмортная симфония внезапно зафальшивила, сменившись иссушившимся присвистом и вразвалочку идущим на работу инженером Палычем. Если б отдел кадров задавал ему вопрос, насколько он удачлив, Палыч бы питался только подаяниями – так как прорву его жалоб выслушать бы было невозможно.

– Здоро́во. На досуге тут проклюнулась занятная догадка с любопытными подводками, поможешь разобраться? Ты же умствующий, Палыч…

– Я бы рад, но ты скажи… Вот эта канитель… Заевшая работа, дотошное начальство, обнаглевшие домашние – а сто́ит ведь оно, чтоб с честной совестью отправить всё к чертям? Ну сто́ит? Подтверди, что это – сто́ит! Для чего мне беспокоиться о чём-нибудь ещё…

Не задевает. На плечах – громоздкий замысел, поэтому любой порог тяжёл. Надо разогнаться боулинговым шаром. Тогда только останется не замечать порогов, пока не встретит страйк. Хватило бы ботинок и их целостности. Я ринулся – фанфары будут странствовать со мной.

Беларусь

Я сверял по карте, огибая к северу штрихованный Чернобыль. Скорость размывала встречные машины. Местности менялись, тоже размываясь, смешиваясь дальше с чёрно-белой усыпляющей эссенцией линованных столбов.

Вхождение в историю – как бы пробуждение. Красная заря поверх глубокого зелёного весеннего цветения. Можно сбавить темп. Пограничье с Беларусью.

Почти что на ходу я всучил тубус первому прохожему. По-видимому, только неожиданность заставила его аж целых пять минут меня читать. Наш диалог завял давно, ещё во время предыдущих поколений. Вежливый бульбаш отдал обратно тубус с исто русским равнодушием… Я заметил, что в его лукошке даже не успели остыть драники.

Польша

Я отправлен на километры лесом? Это повод надышаться банным хвойным ароматом! В мёртвой чаще находились ориентиры – первой кровью капелек рассвета над куполом макушек. До созвездия, кольцующего «Poland» на лазоревой табличке.

По этим воеводствам ниспадал меридиан утилитарности и подлинной Европы. Сложилось впечатление, что тонкость красоты, проникновенность восхищения, уют – заворожённый и просящийся наружу – опьянение обычностью, умеренностью Польши. Коль здесь в таком почёте переход «на ты» с приезжими, я буду им в угоду говорить на языке общедоступном и статичном – языке житейской мудрости.

Пан не удостоил возражением – ни хмуростью бровей, ни подозрительностью искоса, ни критикой в упор. Он отвернулся уязвлённо, словно я донял его каким-то пасквилем.

– Вы с чем-то не согласны?

– Нам не интересно, что исследуют потомки угнетателей.

В театре Мир-системы¹ – в театре без условностей, упал прозрачный занавес. Внутренний ведущий провещал, что с первым действием покончено. Учтите, за кулисами бушует и мужается мой потенциал. Гений в воплощении, маэстро в кураже не утомляется на сцене. Я несусь топтать рассадник «золотого миллиарда». Неуступчивость во взгляде. Бег опять вращает глобус.

Германия

Я одром по Одеру выбрался из Польши, сквозь боры и дубравы. Я радовался плотности селений – избавляемый от ужасов неприбранной и непролазной флоры. Романский стиль и готика; вот ты уже прочувствовал: на лоске настоящего комфорта и свобод – осадок не оттёршейся средневековой мрачности. И в них феодализм и Реформация – не строчки из учебника, что можно прочитать диагонально, пролистать, а вещи, что не могут не задеть – ни ты их, ни они тебя. На площади, в беседке под колонной с золотой богиней, я свистнул долговязого интеллектуала:

– Позвольте… так сказать…продемонстрировать вам…

– Очень жаль, однако. Но сейчас я ровно по часам должен находиться в другом месте!

Бог с вами! Опаздывайте смело. Расстояния до стран, где не стыдятся предоставить распростёртые объятия гонимым идеалам, верю, столь же недалёки, как немецкая практичность.

Нидерланды

Я отправился в обход, не получив благословения народов рассудительных и здравых. К зениту взмыло солнце, а я же ощутил, что Дон-Кихот бы в полной мере воплотил свои амбиции в промозглых Нидерландах. Ветер перемен десятков мельниц… Чего мне в нём снискать, в перемещениях ему наперерез?..

Я выявил буквальность транспортной религии – в шуршащем бормотании педалей и колёс. Тотальная густая заселённость. Первый же голландец отозвался и учтиво слез с велосипеда.

Я протягиваю свёрточек расчётов:

– Извините, что вы думаете?

Немного погодя, он сухо возвращает:

– В предлагаемом проекте вы не выписали данных о своём образовании. Защита таких смелых научных изысканий строится на логике не меньше, чем на степени магистра или выше. А у вас как обстоит с этой частью доказательства?

Соврать не вытанцовывалось…

Медленность в пространстве – быстротечность нашей жизни. Возведённая боящимися краткости мечтателями в сан законов физики. А я опережал опровержения, преемственность, страницы маяты, веяния, очередь бредущих за шлейфом осознания… Ту самую медлительность, её нутро и плоть, я размалёвывал ботинками в порывистом вояже, как слякоть по весне… Обгоняя паровозы, ты сужаешь круг попутчиков, могущих предупредить тебя о будущих заскоках.

Осмотрительность преследует меня, но я быстрее!

«Я выстою».²

Бельгия

Стометровка в Бельгию.

Окраины Брюсселя запружались запропавшими бесследно человеческими обликами зодчих. В виражах архитектуры ар-нуво прикосновения к природе невесомы и пластичны, как изящная прелюдия, а в ней – непритязательная ласка абсолютного поэта. Город-штаб-квартира-офис-секретариат.

Я бы с удовольствием стал узником Атомиума – увеличенной модели кристаллической решетки. Как глобальный крановщик сидел бы внутри атома железа стометровой высоты.

С Горы Искусств невольно попадаешь в маргинальность: дворцовый город – Верхний и пристанище ремесленников – Нижний. Я стою посередине. Словно муха, заторможено вникающая в липкость паутины. Взаимоотношения в сообществе людей – ну чем не паутина? – прядущаяся из залогизированной косности…