Сатанея

Больше никак. Надоело.

Я превратился в растворённую точку секретного моногорода, мною покинутого. В Соединенные Штаты – с любовью. Июль 1996 года.

А началось всё 10 лет назад, в закрытом городе ядерного центра. Я поступил на физический факультет и в первый же день узнал, кто такой профессор Зиновьев. Я шёл солнечным сентябрьским утром с блаженным сквозняком в голове, но уже у дверей института понял, что оставил дома студенческий… В итоге, лишь в середине пары я поскребся в аудиторию, шёпотом умоляя Зиновьева дать мне зайти. Он великодушно позволил. Ещё запыхавшийся, в промокшей рубашке, складывая себя за парту, я услышал, как Зиновьев сказал, что утром прилетел из Нью-Йорка.

«Вот это да…» – поперхнулся я флюидом большого мира.

Рядом слева сидел Вадим; слева же – за Вадимом – Сонечка. Вадим стал моим лучшим другом: гитара, портвешок, конференции… Сонечку я через пару лет впервые взял за руку как раз на лекции у Зиновьева. Она был его звёздочкой, он – её научным руководителем. Наша троица подавала большие надежды.

Защитили дипломы. Вместо академической шапочки и мантии Сонечка обрядилась в фату и белое платье. Она стала моей женой, а Вадим – свидетелем на нашей свадьбе.

Зиновьев параллельно с преподаванием рос в должностях в Исследовательском Институте технической физики. К нашему выпуску он был там единогласно избран директором. Потрясающий человек, всегда делавший всё по уму. Вадима и Сонечку он позвал к себе в Институт, заниматься ядерными боеприпасами. А я заинтересовался коммерцией. Открыл один из первых частных магазинов радиодеталей.

Открыл как будто вовремя. Наука на ухабах перемен пошла вразнос. Возможности сужались, финансы иссыхали. Да, многое сглаживала молодость. Будни кипели, выходные мы наполняли похожей на праздник душевностью. Ходили друг к другу в гости – у Вадима периодически менялись подруги, нам с Сонечкой это было неважно. Гуляли все вместе, устраивали застолья, гудели на кухне, смотрели на вечера…

Сонечка часто расстраивалась из-за работы. Деньги обесценивались, зарплаты замещались резаной бумагой – талонами и карточками. Всеми силами Зиновьев добывал для Института хоть какую-то поддержку. Обращался вплоть до Президента. Прагматичность и последовательность не уберегали от жизни «на разрыв».

Потом произошёл удар. Вадим поехал в США в командировку на Невадский полигон. Там, совместно с американцами, проводился эксперимент по замеру подземных взрывов. Вадим должен был вернуться через пару недель. Но он попросил у зарубежных коллег прикрытия – и не покинул Штаты. Причастность к атомным тайнам государственной важности закрывала право на эмиграцию. Вадим пошёл до конца, взял на себя клеймо. Клеймо печатью на чеке. Под крылом американского института он получил к своим знаниям приемлемый ценник. И новый дом. Но не родину. Резиденцию.

А мы остались искать в русском поле ветра. Несколько лет кантовались. С Вадимом держали связь, отстаивали все эти очереди в телефонные переговорные пункты. Пару раз я летал к нему погостить. Сонечку не выпускали. Её заперли в стране, сделав заложницей ядерных тайн. И Вадим, вероятно, чувствовал себя виноватым от этого. Мы никогда не касались темы его эмиграции. Он ведь и нам не говорил ничего в канун своего отъезда.

Я не носил в себе осуждения. Наоборот, его эта неловкость как бы показывала сохранение близости между нами. Так оно, в общем, и было. Только он будто стал старше. Походил на доброго доктора, подружившегося с неизлечимым больным, не знающим, что́ у него за диагноз.

Да, в это не верилось, но обострение произошло.

Огромный пожар в моём магазине. Я даже не знал, что может быть столько пепла. Я был в сущности книжным червём, пока в мою закрытую банку не самого крупного бизнеса внезапно не кинули паука. Я догадывался о своём конкуренте.

Ища виновных в пожаре и попутно пытаясь отстроиться заново, я столкнулся с причиной того, почему в России бейсбольных бит продано в полмиллиона раз больше, чем бейсбольных мячей. Рынок решил, что если у конкурента будет больше почётных клиентов в кожанках, то так ему, рынку, будет приятнее. Как ни гони лошадей предприимчивости, ты с нагайкой не перескочишь криминального обуха.

Я пролежал месяц в больнице и принялся ждать президентские выборы. Из капиталистов я выпал. Соня всё время плакала. От угроз перейти на воду и хлеб она перешла на конкретные действия – подала на развод.

Я не мог её отпустить. Я приходил к ней, в её отчаянье. Убеждал, что что-то должно измениться. Пять лет всё менялось в худшую сторону, но есть же теория вероятности. Из раза в раз выпадает чёрное – должно выпасть и красное. Красное – это не свет, и всё же уже не тьма.

Было без разницы, на кого нам надеяться: на коммунистов, на генералов, на чёрта в ступе.

Но даже черти тогда были не в ступах, а в ступорах.

Выборы… Лебедь¹ оказался бумажным, красный конь – педальным, наши мечты уместились в коробки из-под ксерокса. Транши в сторону науки, которые годами дожидался светоч наш Зиновьев, застряли между «Президент-Отелем» и зубчатой багровой стеной. И сворачивать оттуда не собирались.

Ельцин победил. Билеты в новое русское тысячелетие продали. Остальные – как можете, дальше сами.

На созвоне с Вадимом я уже просто смеялся. Всё нормально, жизнь кончилась. В трубке, однако, что-то переключилось, когда я сказал, что вот-вот потеряю Сонечку. Вадим как будто задул свой фитиль терпения, чей беспокойный огонь он давно наблюдал.

– Уезжай, – бросил он. – Лети ко мне, я приму, помогу тебе устроиться здесь. Вы у себя там приехали, всё. Надо соскакивать с этого поезда, и лучше всего соскакивать на самолёт. Ты даже не представляешь, как просто здесь развернуться. Я тебе во всём помогу. Денег у вас там теперь не сыщешь. По крайней мере, таким, как мы. Тебе в этом плане надо хоть как-нибудь укрепиться. Вот и с Сонькой тогда будет другой разговор. Кто его знает – может, придумаем, как её вытащить. Английский, работа – всё решаемо. Мы с тобой из одной Альма-матер. Где я сумел, там и ты сможешь.

Я услышал себя: время пришло. Нет, не вспышка надежды. Другая эстетика – как у «наевшегося» боксёра под градом ударов попадает в угол зрения угол, в котором было бы идеально упасть. За неимением другого исхода.

Я не делал никакой лирики из прощания с Сонечкой. Просто держал её ладонь, дав обещание:

– Я по-прежнему всё в своей жизни связываю с тобой. Я найду способ быть с тобой рядом, и чтоб тебе со мной было лучше, чем раньше.

Если б не Сонечка, я даже этих двух напутственных фраз не смог бы для себя сформулировать. Настолько глубокую паузу оставил во мне выбор без выбора.

За сутки и пять пересадок я почти облетел земной шар – Москва, Баку, Милан, Париж. Заключительный трап – в Сан-Франциско. От аэропорта до дома Вадима было недалеко. Но я даже не хотел отдыхать. И движение, и статика воедино слепились вечной пустотой, как древний скорпион в янтаре.

Нет, весь я не истлел. Я чувствовал тёплый приём Вадима, и душное солнце в его машине, что была точно с обёртки жвачки «Turbo». Он решил прокатить меня по берегу Калифорнии, вдоль Тихого океана. Мы волей-неволей говорили о многом, о разном. Мы невзначай растворяли годы, поскольку когда-то, почти что подростками, так же рассекали на тачке по любым дорогам окрестностей. От нас тогда зависело всё, что впереди – ведь мы ехали, куда вздумается. Я вспомнил эту молодую иллюзию и давал себе слегка ей поддаться.

И тут Вадим предложил съездить туда, где брала истоки наша с ним специальность. Он назвал это место «Богемской рощей», пояснив, что там началось обсуждение Манхэттенского проекта, завершившегося атомной бомбой. Оппенгеймер², генерал Гровс³, Лоуренс⁴ – все они были в Роще, и это всего в часе езды.

Он вёз меня, не замолкая. Ещё давно у нас повелось: как плохой и хороший следователь дополняют друг друга в допросе, так у нас – в рамках нашей дружбы – всегда, когда один был квашеный, второго распирала энергия.

Мы проезжали вдоль скромной деревянной ограды. Неприступность таилась в столбах, в странных знаках, в узости, в тишине. Секвойи смыкались лапами в бирюзовую паутину. В непроницаемом мареве не проблескивало ни крыш, ни шпилей.

Это всё было будто его, Вадима. Он с гордостью поворачивал руль. Повторял мне о президентах, актёрах, магнатах, спортсменах, слетающихся сюда каждый год.

Ему нравился весь этот колорит. До закатывания глаз от гипотез, какого уровня решения могли приниматься за нависшими над нами деревьями. Глобализация, теория элит, дрожание пульса при въезде на отсутствующую на картах трассу конспирологии.

Не сказать, что я не испытывал отклика на такое. Просто у меня осталось настолько мало достоинства, чтобы падать ниц ещё и перед мнимыми образами. В удушье, с костью в горле как-то не тормозится дыхание от того, что тебе на лобовое стекло прилетел листик с кустика, за которым сидит какой-то из Бушей.

Мы лизнули Рощу своим присутствием. Поводили носом по забору, как два пса. Сделали вид, что в нас попали солнечные зайчики с дворцов, где говорят о судьбах мира. Казалось нелепым, что мы разворачиваем машину, чтоб двинуть по авеню обратно в Монте-Рио.⁵ Два кочевника без приглашения.

Ничего не увидели, но мне стало легче.

Я сглотнул вовлечённость, хотя раньше меня отвратил бы её привкус дорожной пыли. Как хорошая история у костра, способная снять головную боль, пока пахнет дымком со складок одежды.

И дружба. Чёрт возьми, столько лет мы друзья! Факт нашей дружбы зиял шире любых наших действий. Выше любых надличностных ценностей.

Зной спадал. К вечеру мы вновь в Сан-Франциско. Там у Вадима был дом, откуда он на машине ездил в Лабораторию радиационных исследований при Калифорнийском университете. Как и Лос-Аламос, это одно из двух ведущих мест по ядерным вопросам в Америке.

Я поспал, посвежел, принял джакузи. В старой рубашке Вадима «Stefano Ricci», которую он мне наскоро выгладил, я спустился на ужин.

Мы долго смолили, копались в прошлом и обсуждали по касательной настоящее. Долго не приступали к ужину. А приступив, растянули его на час или два, освоив по виски «Chivas».

Наконец, Вадим как-то торжественно встал, взял наши стаканы и наполнил их почти до краёв:

– Слушай, такое дело. Пока ты летел, новость пришла. Зиновьев застрелился у себя в кабинете.

Я медленно отодвинул стакан и уткнулся лицом в запястье, положенное на стол:

– Да твою ж мать…

– Помянем, дружище. Колоссальный был человек. И титан, и стоик. И почти финансист…

Вадим, продолжая, зазвенел в тон своим словам:

– Он оставил расчётный лист на столе. Завещал помянуть его в Институте на деньги зарплаты, которую ему выдали с трехмесячным опозданием. А ждал ответа по государственной помощи из Москвы…

Вадим чокался, как будто отрешался от всего этим стеклом:

– Нет больше таких людей настоящих.

Мы опять замолчали о разном. Мои челюсти сомкнуло после выпитого, нотками ирисок. Пока меня качало, в разговор вернулся обычный, решительный Вадим:

– Дружище, нет выбора. Ты знаешь, в каких серьёзных разработках мы с Сонькой участвуем. Сначала это было под руководством Зиновьева, теперь – уже в разных странах. Но это всё равно один уровень. Давай подумаем, как бы ты мог передавать сюда информацию о том, чем занимается Сонька и наш Институт. Они все там работают в стол. Ребята с мозгами, ребята с идеями, но им не дают ничего развивать. Мир не должен терять проекты из-за того, что какие-то «новые русские» заметают их под сукно, не умея их прочитать. Миру нужно полезное дело, дружище. Денежкой я тебя не обижу.

Внутренний голос ел меня – чёрной дырой, прорвавшейся сквозь пространство криком с картины Мунка.⁶ Но я не горячился, наоборот – замедлялся ещё больше, хоть и не без усилий. На меня упала важность чётко обозначить свою позицию. Не перед Вадимом, нет. Перед канцелярской ухмылкой шредера, готового превратить мою жизнь в обрезки – в доводы рассудка:

– Вадя, ты для этого меня сюда вызвонил? Ты серьёзно? Зиновьев ещё остыть не успел, а мы всё, что он строил, начнём втихаря за бугор перекидывать? На каком основании? Что мы его кончины дождались, и теперь никто никому ничего не должен? Пока он всех нас к чести и мужеству призывал, мы лицемерие себе за пазуху сунули? Угождали ему, чтобы он нам своё знание передал? Просто так передал, чтоб пойти и продать его потом за углом? А уж не стало его – всё, гуляй, рванина? Его больше нет, кто ещё будет нас упрекать? Побыли людьми – и хватит?! Так он, получается, нам такой же занозой сидел, как и тем, кто его довёл? Мы такие же нелюди, Вадя? Такие же?!

Вадим в замешательстве замер – со стаканом в одной руке, а второй он пытался доходчиво жестикулировать:

– Перестань. Я и раньше тебя звал. Мне позвонили, когда ты был в воздухе. Никто и подумать не мог, что он примет такое решение. Конечно, он радел за людей, за наших людей. Но мы не узнаем, что повлияло на его выбор. А вдруг просто не разобрался, как можно выскочить из ситуации с пользой для всех? Вдруг стал жертвой минутной слабости? Или болезни? И потом – я знал его лучше, чем ты. И Сонька знала его лучше. Ты не видел его в работе, для тебя он был просто преподаватель. Ты занимался другими вещами. А я знаю, сколько он вложил в Институт и в своих сотрудников. Ты с ним шапочно на улице здоровался, а при мне об него вытирали ноги пустышки из всяких министерств. Мы горой за него стояли, а ты никогда ни с чем не боролся. Даже за Соньку не собираешься сейчас бороться. Зиновьев погиб бессребреником, но семью свою держал до конца, и у семьи у его всё было. Так что не надо про вселенскую скорбь, про берёзки, про облившееся кровью сердце в сферах, в которые ты вообще не вникал.

– Вадим, а что толку, что вы за него стояли? Особенно ты – зачем говоришь об этом? Что в итоге, в сухом остатке? Ты сбежал, а он – нет. И Сонька моя не сбежала. У вас было общее дело. Ты сыграл сам за себя, покинул команду. Добавил Зиновьеву проблем, не вернувшись. И ты козыряешь тем, что знал его лучше? Смотрел ему в глаза и делал по-своему? А мы с Сонькой думаем – что же нам не хватает для второго медового месяца? Точно – политики, которую ты предлагаешь!

Эффектность обстановки не замечалась уже за бликами грязной посуды в поникшем кухонном свете. Вадим безучастно допил стакан:

– Дружище, тебе надо поспать. Всё слишком стремительно. Ты не готов воспринимать информацию. Ты далёк от конструктива. Не будем торопиться пока. Когда ты перестанешь копаться в эмоциях, ты поймёшь, что взаимосвязей в мире много. Очень много. Больше, чем ты можешь прочувствовать. Вот тогда тебе начнут открываться возможности.

Он действительно открыл мне возможности. Все. Раскинул, как на Таро. Вот он – мой выбор. Два человека, за которыми я шёл всю жизнь. Один до последнего тянул свою лямку, по совести вёл за собой людей и сорвался, не оправдав ожиданий. С недостигнутой полностью Целью. А второй взял себе там, где другие не получили, и продолжает активные действия. У него как фига в кармане – мысль, что свободу всегда можно купить.

Выбирай. Ешь его, этот бургер. Не порви себе рот и не обляпайся.

Мне не исполнить того, что я обещал Соне – понял я в темноте. Нет у меня отныне триумвирата из самобытности, дружбы и любви. Я не оказался достоин ни одного, ни второго, ни третьего. Пробуешь шаг – а дальше кишка тонка.

Всю ночь я не спал. Начало рассветать. Я притворялся, что вижу десятый сон и слушал, как Вадим собирается на работу. За ним щёлкнула дверь, прошуршали шины под окнами. Я всё лежал на спине, на диване, и проваливался, проваливался, проваливался в этот пролёт.

Если у меня есть ещё один день – как я его проведу, не предав себя окончательно?

Так или иначе, я получил достаточно свободы, чтобы оказаться в этом доме. Каждый мой звук в нём был как будто усилен этой свободой.

Утренний чай. Потом сразу кофе. Компьютер Вадима мерцал и не гас в комнате, где мне не хотелось распахивать шторы.

Каретка поискового запроса помигивала, переводя мой сердечный ритм в какое-то скандинавское состояние. Любой вопрос, любой маршрут, любая потребность…

Я приник к экрану и озаглавил свои мысли в строке поиска: «Что за забором в Богемской Роще?»

Наши жизни – вне таких заборов. Мы даже не знаем о них, не имеем понятия, кто за ними. Между тем – тот, кто строил их, помнит о нас. Он знает нас до заинтересованности в том, чтоб никогда с нами не встречаться.

Нам словно сломали лица, а потом стали гонять табунами по подиуму, требуя изображать красоту. Протянув нам из тёмного зала большой палец, опущенный вниз.

Кто такие вы все?

Богемский клуб больше ста лет собирается ежегодно в июле. (Как кстати!) Густейшие, августейшие сливки цивилизации. 2500 человек. Делают вид, что здесь у них отдых, и политики они не касаются.

(Но разве никто никогда не нареза́л Землю словно пирог, отдыхая и предаваясь забавам? Только в забаве это и можно).

Расселяются в Роще по лагерям. (Настолько они разношёрстные в их единстве). Политики, банкиры, оружейники, нефтяники, инвесторы…