Глава 1. Чёрный как космос

Пробуждение

Просыпаться на астероиде — это особый талант. Гравитационное поле в колонии «Little World» держалось на честном слове и атомно-водородной станции, которая, по слухам, была собрана из деталей, списанных ещё с марсианских грузовиков. Каждое утро она издавала низкий, утробный гул, от которого у меня слегка вибрировали зубы. Гул нарастал, проходил через стены, через подушку, через череп, и где-то на пике этой вибрации я открывал глаза.

За окном, конечно, ничего не было. То есть было, но не окно, а иллюминатор, и не пейзаж, а чернота с редкими огоньками буровых вышек на соседних участках. Я смотрел в эту черноту каждое утро и думал, что когда-нибудь она мне ответит. Пока молчала.

В отсеке пахло перегретым пластиком — кондиционер опять барахлил, и тёплый воздух гнал по углам пыль, скопившуюся за неделю. Я сел на кровати, поскрёб щёку, уже подумывая, не пора ли снова отрастить бороду, и глянул на часы. Шесть тридцать по стандартному времени колонии. Это значило, что через час я должен быть в участке, через полтора — на патруле, а прямо сейчас — у плиты, потому что кофе сам себя не сварит.

В старых фильмах, которые я смотрел мальчишкой на Земле, шерифы просыпались иначе. Им звонил взволнованный мэр, или в окно влетала пуля, или, на худой конец, бармен из салуна сообщал, что в город приехал опасный тип в чёрной шляпе. Мэра у нас не было — был совет директоров. Пули в окно не влетали — иллюминаторы были рассчитаны на микрометеориты. А опасные типы в чёрных шляпах носили корпоративные костюмы и прилетали не на лошадях, а на кораблях с марсианской пропиской. Так что просыпался я под гул гравитационной установки и под собственный внутренний монолог, который с годами становился всё ворчливее.

Я прошлёпал босиком к кухонному углу. Плита, раковина, полка с единственной чашкой — моей, с трещиной по ободку, которую я не выбрасывал по причинам сугубо сентиментальным. Никакой кофемашины. Лин, конечно, смеялась надо мной: «Шериф, ты живёшь в будущем, а кофе варишь как ковбой». Но я не доверял автоматам. Кофемашины ломались, требовали обновления прошивки, жаловались на жёсткость воды и в самый неподходящий момент выдавали ошибку «Е07 — помол недоступен». Я предпочитал ручной способ: турка, вода, огонь, две ложки молотого порошка, который Лин молола для меня лично из каких-то особых зёрен, выращенных в гидропонике под розовым спектром.

Я поставил турку на конфорку и стал ждать.

Это было лучшее время суток. Тишина, в которой гул станции становился почти музыкой. Медленно поднимающаяся пенка. Запах — сначала горький, потом глубокий, с оттенком шоколада и чего-то ещё, чему Лин придумывала названия вроде «ноты лунной пыльцы» или «послевкусие одиночества». Я смотрел, как кофе поднимается к краю, и ни о чём не думал. Это была единственная минута в сутках, когда я действительно ни о чём не думал. Не о колонии, не о патруле, не о потерянном значке (которого я пока ещё не потерял, но это случится через несколько часов). Только я и кофе. И чёрное небо в иллюминаторе.

Когда кофе был готов, я перелил его в чашку, сел за стол и сделал первый глоток. Он обжёг язык, но это было приятно. Горячо — значит, жив. Я крутил чашку в руках, чувствуя пальцами трещину на ободке, и думал о том, что сегодня, наверное, будет спокойный день. Помидоры в гидропонике, ссора соседей, может, пьяный пилот в портовом баре. Рутина. Я любил рутину. В рутине было больше смысла, чем в подвигах.

Я допил кофе, оделся, проверил бластер, привычным жестом поправил значок шерифа на груди и вышел в коридор.

Гул гравитационной станции провожал меня, как старый друг. И, как старый друг, он не говорил мне, что этот день будет совсем не спокойным. Что технику Тому осталось жить меньше суток, и что последний кофе в его жизни будет не из моей турки, а из чужих рук.

Но это я узнаю позже. А пока — патруль. И Лин. И её фирменный «Чёрный как космос», который она варит лучше всех в колонии, хотя и смеётся над моим ковбойским способом.

Дорога через колонию

Коридор жилого сектора встретил меня привычным запахом — смесью рециркулированного воздуха, старой проводки и чего-то отдалённо напоминающего хлорку. Запах, который на Земле назвали бы «вокзальным», а здесь, на астероиде, называли просто «дом». Я миновал три одинаковые двери, кивнул соседу — пожилому гидропонику, который каждое утро выходил в коридор ровно в шесть сорок пять, чтобы вытряхнуть коврик, хотя коврика у него не было, — и спустился в гаражный отсек.

Мой транспорт стоял в углу, под мигающей лампой, и выглядел ровно так, как выглядит патрульная машина, которую собирали из трёх списанных и одной украденной. «Койот-4» — модель старая, но надёжная, как молоток. Колёс у него не было, только магнитные захваты для передвижения по металлическим палубам и два слабых гравитационных движка для прыжков через открытые пространства между секторами. Кабина была тесной, сиденье продавленным, а на приборной панели кто-то до меня прилепил выцветшую наклейку с надписью «Не психуй — мы все тут в космосе». Я не стал её отдирать. Она была права.

Я завёл двигатель. Он чихнул, кашлянул и загудел — ровно, низко, успокаивающе. Я положил руки на штурвал и выехал из гаража в главный транспортный коридор.

Колония «Little World» просыпалась.

Первыми, как всегда, зажигались лампы в гидропонных ярусах — длинные фиолетовые полосы, под которыми зрели помидоры, огурцы, салат и та самая кофейная рассада, которую Лин называла «нашим зелёным золотом». Свет отражался в металлических панелях потолка и создавал странный, почти подводный эффект: казалось, колония не висит в космосе, а плавает в неглубоком море. Я проехал мимо открытой платформы, где уже возились агротехники — двое парней в синих комбинезонах, лениво переругивающихся из-за графика полива.

— Шериф! — крикнул один из них, поднимая руку. — Когда вы уже запретите Лин продавать её «Лунный экспресс»? У меня после него сердце колотится как после допроса!

— Это не кофе, это характер, — ответил я, не сбавляя скорости. — Меньше пей.

Парень засмеялся. Я поехал дальше.

Транспортный коридор повернул направо, и передо мной открылся главный проспект колонии — улица, которую официально называли «Центральным бульваром», а неофициально — «Кишкой». Длинная, узкая, с низким потолком и бесконечными рядами дверей: лавки, мастерские, бары, кафе. Здесь пахло жареным маслом, машинной смазкой и той особенной смесью человеческого пота и дешёвого дезодоранта, которая говорит о том, что цивилизация жива, хоть и слегка помята.

Я проехал мимо портового бара «Шлюз». Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился хриплый смех — пилоты с ночного рейса ещё праздновали посадку. У входа дремал старый робот-уборщик, которому кто-то пририсовал усы маркером. Дальше — мастерская часовщика, который не чинил часы (кому они нужны в космосе?), а паял микросхемы для систем жизнеобеспечения. Ещё дальше — лавка тканей, где хозяйка-вьетнамка торговала синтетическим шёлком, выращенным, по слухам, из грибного мицелия.

Я знал здесь каждого. Не по именам — имён в колонии было двенадцать тысяч, и запомнить их все не смог бы даже ИИ, — а по повадкам. Вот этот лавочник всегда завышает цены в пятницу. Вот эта девушка-пилот пьёт только матчу и никогда не смотрит в глаза. Вот этот старик-механик когда-то летал на марсианских грузовиках, а теперь чинит кофемашины и никому не рассказывает о прошлом. Я знал их привычки, их страхи, их маленькие тайны. Это и было моей работой — не стрелять, не допрашивать, а просто знать. И иногда — делать вид, что не знаешь.

Кишка закончилась, и я выехал на небольшую площадь перед коммерческим сектором. Здесь, под самым куполом, висела старая голографическая вывеска, которую не меняли с момента основания колонии: «Little World — ваш дом в поясе». Буква «W» мигала — питание барахлило. Под вывеской, у фонтана, который никогда не работал (вода была слишком дорогой для декораций), сидела пара подростков и о чём-то спорила. Увидев мою машину, они замолчали и сделали вид, что просто гуляют. Я сделал вид, что поверил.

И вот, наконец, слева показалась та самая вывеска — кривая, но старательно раскрашенная от руки, с кофейной чашкой, из которой поднимался пар, и надписью:

«СВЕЖЕВЫЖАТЫЙ КОФЕ»

Каждый раз, глядя на неё, я вспоминал историю о том, как Лин регистрировала бизнес, а компьютер что-то перепутал и выдал это название. Она клялась, что всё так и было. Я подозревал, что она врёт, но доказательств у меня не было — а у Лин и её кофемашины было алиби.

Я припарковался у входа, вышел из кабины и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Утренний гул станции стал тише — здесь, в коммерческом секторе, гравитация была стабильнее. Из-за двери кофейни пахло ванилью, корицей и чем-то ещё, чему Лин придумывала поэтические названия, а я называл просто «вкусно».

Свежевыжатый кофе

Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик, и я шагнул в тепло, в мягкий жёлтый свет гирлянды, которая никогда не гасла. После стерильного гула транспортного коридора кофейня казалась почти вызывающе живой — как будто у неё было собственное сердцебиение, отдельное от гравитационной станции.

Лин стояла за стойкой и полировала кофемашину. На ней был тот самый передник с вышитой чашкой, волосы собраны в идеальный пучок, ни одна прядь не выбивалась. Она подняла на меня глаза и улыбнулась той самой улыбкой, от которой даже в холодном космосе становилось теплее.

— Шериф. Как обычно — «Чёрный как космос»?

— Как обычно, — сказал я. — Только добавь в него надежды. День будет долгим.

— День всегда долгий, — Лин взяла чашку, — когда ты пьёшь не тот кофе.

Она повернулась к кофемашине, а я сел за свой любимый столик у стены, откуда было видно и вход, и стойку, и окно в гидропонный сад. Старые полицейские привычки не умирают. Особенно если их подкармливать хорошим кофе.

В кофейне было почти пусто. Старый Маркус, отставной агротехник, сидел у окна и читал что-то с планшета, шевеля губами. У стойки переминалась с ноги на ногу молодая вахтовичка в комбинезоне с нашивкой «Грузовой сектор». Лин как раз протянула ей дымящийся стакан.

— Ваш «Лунный экспресс». Двойной кофеин, без сахара. Пить осторожно: после него хочется работать. Проверено.

Вахтовичка благодарно кивнула и ушла. Я подвинул стул и сел поудобнее, привычно положив руки на стол.

Лин не оборачивалась, но я знал: она уже всё про меня поняла. По звуку шагов. По тому, как я отодвинул стул. По количеству секунд, которые я потратил, чтобы устроиться.

— Хронический недосып, лёгкая ворчливость, возможно, обезвоживание, — произнесла она, не поворачиваясь, и взялась за турку. — Кофе сейчас будет.

— Я уже заказывал.

— Ты заказывал полчаса назад в дверях. Это был аванс. — Она наконец обернулась, и я увидел знакомую улыбку — ту самую, от которой даже в холодном космосе становилось чуть теплее. — А сейчас — продолжение. Надежду ты, кажется, уже истратил.

— Частично.

— Тогда добавлю ещё. У меня сегодня щедрое настроение.

Я смотрел, как она работает. Руки двигались с той точностью, которую не купишь за деньги и не получишь в наследство — только с опытом. Лин была бариста уже... сколько? Десять лет, кажется. Или пятнадцать. В колонии время шло странно — без смены сезонов, без восходов и закатов, только смена вахт и расписание грузовиков. Но по утрам, когда она варила кофе, время возвращало себе смысл.

Кофемашина номер три, стоявшая в углу, молчала. Обычно к этому часу она уже гудела, перемалывая зёрна для первых посетителей, но сегодня её дисплей тускло мерцал, а крышка помольного отсека была приоткрыта.

— Опять капризничает? — спросил я, кивнув в её сторону.

— Помол плавает, давление скачет. Вчера выдала раф с комками. Клиент был вежлив, но я видела разочарование в его глазах. Это невыносимо.

— Том обещал зайти?

— Обещал. Вчера вечером. Не пришёл.

Я помолчал, вспоминая вчерашний вечер в этой же кофейне. Том вошёл мрачный, с порога бросил что-то резкое Лин — я даже не запомнил дословно, тон был важнее. Вскочил раньше, чем сообразил. Мы обменялись парой фраз на повышенных тонах, он вылетел, хлопнув дверью. Лин тогда сказала: «Не бери в голову, у него трудный день». Но я взял.

— Может, он всё ещё дуется, — сказал я. — После вчерашнего.

Лин поморщилась, не переставая протирать кофемашину.

— Это было... странно. Он никогда не позволял себе такого тона. Ни с кем.

— Тем более с тобой.

— Тем более со мной, — согласилась она. — Я уж подумала, не случилось ли чего. А потом ты заступился, и он сразу ушёл. Как будто только этого и ждал.

Я пожал плечами:

— Я тоже не сдержался. Прости, если перегнул.

— Ты перегнул, — Лин впервые за утро улыбнулась, но улыбка вышла бледной. — Но я тебе благодарна. Просто... Том не тот человек, который срывается на других. Вот я и волнуюсь.

— Зайду к нему, — сказал я. — По пути. У меня патруль.

— Спасибо. — Она на секунду задержала на мне взгляд. — Ему, наверное, просто запчасти задержали. Опять. Или он застрял в административном — у них там кофемашина сдохла ещё во вторник, а без кофе чиновники становятся особенно бессмысленными.

— А с кофе?

— С кофе они становятся бессмысленными, но быстрее.

Мы обменялись улыбками — тем особым, заговорщическим обменом, который бывает только у людей, слишком давно живущих в одном замкнутом пространстве.

Через минуту передо мной опустилась чашка. Фарфор, тонкостенный, из особого сервиза, который Лин берегла для постоянных посетителей. Рядом она поставила тарелку с фисташковым капкейком — зелёная глазурь, сахарная пудра, одинокая кофейная капля на боку, застывшая как тёмная родинка.

— «Чёрный как космос», — объявила она. — Свежесмолотый, сваренный под давлением семь атмосфер, с добавлением угольной крошки, если верить твоим вкусовым рецепторам.

— Угольной крошки?

— Метафора, Джон. Метафора.

Я взял чашку и сделал глоток. Кофе был горьким, плотным, с долгим послевкусием, которое Лин называла «послевкусием одиночества». Я называл его просто «хороший кофе». Споры о терминологии были нашим любимым видом спорта.

— А капкейк? — спросил я, отламывая край. — С какой метафорой на этот раз?

— Никакой. Просто капкейк. Иногда выпечка — это просто выпечка.

— Ты никогда раньше так не говорила.

— Я никогда раньше не пекла эту партию. — Она вытерла руки о передник и присела на соседний стул. — Крем расслоился, тесто вышло суше, чем я хотела. Том сказал, что сухие капкейки лучше впитывают кофе. Буду макать, говорит.

— Мудрый человек.

— Мудрый. И очень занятой в последнее время. — Она помолчала. — Знаешь, он вчера заходил в диспетчерскую, к Каю. Кофемашину им чинил. А потом, говорят, ещё часа два сидел за терминалом, что-то смотрел. Кай думал, фильмы качает.

— А что на самом деле?

— Не знаю. Но Том не смотрит фильмы. Он вообще ничего не смотрит, кроме схем и инструкций. Может, влюбился.

Я хмыкнул и откусил ещё капкейка. Крем действительно был чуть суховат, но фисташковый вкус всё равно пробивался, тёплый и настоящий. Лин смотрела на меня с тем выражением, которое я знал слишком хорошо: она хотела что-то сказать, но ещё не решила, стоит ли.

— Ты что-то недоговариваешь.

— Я? — Она удивилась. — Я просто думаю, что Том слишком много работает. И слишком мало говорит о том, что его беспокоит. Это всё.

— Ты тоже так делаешь.

— Я учусь у мастеров.

В кофейню вошли двое — те самые вахтовики, которых я видел в портовом баре. Они уже успели сменить лётные куртки на гражданские комбинезоны и теперь озирались с видом людей, которые только что проснулись и ещё не уверены, на какой планете находятся.

— Шериф, — кивнул один из них, заметив меня. — Утренний обход?

— Утренний кофе, — поправил я.

— А нам бы чего покрепче, — сказал второй. — После вчерашнего башка гудит как марсианский бур.

Лин уже стояла наготове.

— Два «Реаниматора». Двойной эспрессо, сироп от головной боли, капля кайенского перца. Вернёт вас к жизни быстрее, чем вы хотите.

— Это угроза? — спросил первый, но уже улыбался.

— Это гарантия.

Пока она колдовала, я допил кофе, поднялся и вытер пальцы салфеткой. Вахтовики уселись за соседний столик и заговорили вполголоса о чём-то своём. Я невольно прислушался — опять же, профессиональная привычка.

— Груз с Марса задерживают, — сказал тот, что постарше. — Уже на двое суток. Говорят, контракт пересматривают.

— Какой контракт?

— На воду. Тот самый, большой. Если не продлят — нам тут всем придётся затянуть пояса.

— Или улететь отсюда к чёртовой матери.

— Ага. Только билетов нет. И не будет.

Я мысленно сделал пометку. Вода. Опять вода. В последнее время это слово звучало чаще обычного — и не в контексте «как хорошо, что она у нас есть», а в контексте «что-то идёт не так». Я не любил такие совпадения.

Лин перехватила мой взгляд и чуть повела бровью: «Ты тоже это слышал?» Я кивнул.

— Спасибо за завтрак, — сказал я, доставая из кармана пару монет. Лин отмахнулась.

— За счёт заведения. Ты сегодня патрулируешь, а патруль на голодный желудок — это нарушение техники безопасности.

— Я не знал, что у тебя есть техника безопасности.

— У меня всё есть. Просто я не кричу об этом на каждом шагу. — Она сунула мне в руку бумажный пакет. — Круассан. С маслом. Ты опять не завтракал, я знаю. Ковбои, конечно, питаются виски и справедливостью, но мы с тобой в космосе, а не в вестерне.

— В вестерне у меня была бы лошадь, — проворчал я.

— У тебя есть «Койот-4». Он ест меньше сена.

Я убрал круассан в карман куртки, машинально проверил значок на груди — он был на месте, — кивнул вахтовикам и направился к выходу. Уже у двери меня догнал голос Лин:

— Джон.

Я обернулся.

— Если увидишь Тома раньше меня, — она на секунду замялась, — скажи, что машина номер три умрёт без него. Я тоже, но позже.

— Передам.

Колокольчик звякнул за моей спиной, отсекая тепло и запах кофе. Утренний свет в колонии разгорался. Патруль звал. И где-то там, в техническом секторе, Том, возможно, уже ждал меня. Я поудобнее перехватил пакет с круассаном и пошёл к «Койоту». День обещал быть долгим, но пока кофе ещё грел изнутри, а значок тяжело и привычно оттягивал карман, я мог обманывать себя мыслью, что всё идёт как обычно.

Первый вызов

«Койот-4» загудел, выезжая с парковки у «Свежевыжатого», и я направил его в сторону жилых секторов. Круассан Лин лежал в кармане куртки и грел не столько живот, сколько душу. Я думал о том, что если бы рай существовал, он пах бы именно так: маслом, кофе и чуть-чуть ванилью. Но рая не было. Был патруль, и диспетчерская уже пищала в наушнике.

— Шериф, вызов в секторе С, квартира сорок два. Соседи не поделили доступ к гидропонному модулю. Жалоба от обеих сторон. Требуется ваше присутствие.

— Принято, — буркнул я в микрофон. — Еду.

Гидропонный модуль. Соседи. Я вздохнул и повернул штурвал. День действительно будет долгим.