Неправильное море

Шторм ушёл в Финляндию вчера к вечеру, оставив после себя не холод, как положено в конце ноября, а тягучую, противную сырость. Ветер дул с юга — тёплый, пахнущий не солёной свежестью, а чем-то сладковатым, бродящим. Как будто где-то за горизонтом перебродил и протух огромный чан с вареньем.

Игорь Чернышёв выгребал к отмели на вёслах. Мотор сорвало клапаном ещё вчера, когда он пытался уйти от шторма. Теперь гребла спина, а не «Ямаха». Руки, привычные к верёвкам и рыбе, легли на вёсла неправильно — он два месяца не брал их в руки, с весны сидел за рулём. Кожа на ладонях была жёсткой, тёмной, с сеткой шрамов от крючков и тросов, но сейчас она горела, не привыкнув к дереву.

Сети он ставил три дня назад, до того как нагрянула непогода. Три ставки — на треску, на салаку, на навагу. Если шторм не снёс их с якорей, должен был быть нормальный улов. Нормальный — это значит килограммов сорок-пятьдесят. Хватит на соляру, на хлеб, на банку тушёнки, и ещё останется отложить в жестяную банку из-под кофе, которая пряталась под половицей в сенях.

Мото́рка качалась на длинной, ленивой зыби. Море не блестело. Оно было матовым, как старое стекло, и под солнцем, которое почему-то светило слишком ярко для ноября, покрывалось жирной радужной плёнкой. Чернышёв давно не видел такого моря. Раньше в это время залив уже серел от холодка, по утрам у берегов стояла кромка льда, и дыхание валило паром. Сейчас можно было бы запустить руку в воду и не замёрзнуть.

Он не радовался.

Тепло — это хорошо, когда ты сидишь на берегу. Тепло — это плохо, когда ты ждёшь рыбу. Рыба не любит тёплую воду. Рыба уходит на север, в проливы, туда, где ещё есть холодные течения. Или на глубину, куда его сети не доставали.

Чернышёв нащупал буй. Был. Потянул — тяжело. Сеть не снесло.

Он начал выбирать её руками. Работа, знакомая до автоматизма: перехват, подтянуть, перехват. Из воды выходила зелёная, склизкая нить, облепленная мелкими ракушками и какой-то тиной, которую он раньше не видел. Тина была не серой, как обычно, а желтоватой, рыхлой, и от неё шёл тот самый сладковатый запах.

Первый узел с рыбой он достал через десять минут.

Пустой.

Крючки торчали из нитяных петель, чистые, блестящие. Ни чешуи, ни наживки. Чернышёв сплюнул за борт и продолжил выбирать. Второй узел — пустой. Третий — обрыв. Сеть где-то перетёрлась о камни.

Он работал молча, сжав челюсти. Мышцы на спине натянулись, как тросы. Пот стекал по вискам, хотя было не жарко — просто душно, непривычно душно для конца ноября.

Когда он добрался до последнего узла и увидел, что и там пусто, он остановился. Вёсла стукнули о борта. Моторка замерла на волне.

Чернышёв сидел, смотрел на мокрую, скользкую кучу сети у своих ног и дышал тяжело, как после драки. Сорок пять килограмм. Ему нужны были сорок пять килограмм, чтобы дотянуть до конца месяца. А здесь — ни одной рыбины. Ни одной.

Он поднял глаза к горизонту. Мерное, жирное, тёплое море. Ни одного чайки. Раньше чайки шли за ним стаей, кричали, ждали объедков. Сейчас — пусто. Как будто птицы знали что-то, чего не знал он.

Михалычу повезло, подумал Чернышёв. Умер в девяносто восьмом. Когда море ещё пахло морем.

Михалыч — напарник, с которым он ходил первые пять лет после армии. Дед в третьем поколении, знал залив как свои пять пальцев. Умер от рака желудка за три месяца, не дождался весны. Чернышёв тогда думал: дурак, надо было раньше к врачам идти. Сейчас он думал: может, и хорошо, что не дождался. Не видит, во что превратился залив.

Он взялся за вёсла и погреб на отмель.

Нужно было проверить вторую сеть. Она стояла дальше, у песчаной косы, где всегда ловило лучше. Если и там пусто — он не знал, что будет делать. Пойдёт в район, в контору, будет просить аванс. А это значит — смотреть в глаза секретарше, которая знает, что он должает за соляру, и слушать, как заведующий говорит про «трудности сезона».

Коса показалась из тумана минут через двадцать. Низкая, песчаная, пологая. Раньше она была длиннее — шторма подмыли южный конец. Теперь она торчала из воды как обломок чего-то более большого.

Чернышёв направил моторку к ней, уже высматривая буй второй сети. И увидел на песке пятно.

Белое.

Он прищурился. Отмель была пустынной — ни людей, ни птиц. Только это белое пятно у самой кромки воды. Слишком маленькое, чтобы быть мешком с мусором. Слишком правильной формы, чтобы быть пеной.

Чернышёв перестал грести. Моторка скользнула по инерции к косе, и он увидел.

Это был белько́к.

***

Сцена обрывается в момент узнавания. Следующая сцена — приближение, осмотр, судорога.

Грязный снег

Моторка ткнулась носом в песок. Чернышёв шагнул за борт, невольно плюхнувшись по щиколотку в ледяную воду у края — здесь, в тени косы, вода ещё держала холод. Он вытащил лодку поглубже на отмель, привязал кормовой конец за торчавший из песка обломок свайки и только тогда посмотрел на белька.

Издалека — да, снег. Белый, пушистый комок, который кто-то случайно обронил на песок. Серые тюлени рождали на этой косе каждый год. Чернышёв помнил — ещё мальцом ходил сюда с отцом, и отец показывал ему эти белые шубки. Тогда их было много. Целый выводок, штук пять-шесть, разбросанных по песку, как комья ваты. Самки лежали рядом, лениво щурились на солнце, и если подойти слишком близко — рычали, скалили клыки, показывая, что это их снег и трогать его не надо.

Сейчас самки не было.

Белёк лежал в десятке метров от кромки воды, на сухом песке. Он не шевелился. Чернышёв пошёл к нему, решив проверить по пути вторую сеть — буй на месте, значит, не снесло, можно будет заняться потом.

Когда он подошёл метров на пять, «снег» перестал быть снегом.

Мех был белым только на первый взгляд. Вблизи он оказался грязным — не песком, не мазутом, не тиной. Грязь была какая-то внутренняя. Шерсть сбилась в жесткие, мокрые сосульки, пожелтевшие у корней. На боках и животе проступали тёмные пятна, словно кто-то брызнул на белую ткань старым машинным маслом. Живот втянут так, что рёбра проступали сквозь шкуру, как рёбра старой лодки сквозь обшивку.

Маленький. Меньше, чем он помнил. Размером с крупного кота. Голова непропорционально большая, круглые тёмные глаза приоткрыты. Глаза были мутные, как у слепого.

Чернышёв остановился и посмотрел вниз.

Ничего. Обычное дело. Шторм выбросил. Самка испугалась, убежала в воду, детёныш остался. Или сама умерла — в это время года они слабые после родов. Бывает. Каждый год после осенних штормов на берегу находят по два-три трупика. Ничего необычного.

Он развернулся, чтобы идти к сети.

И белько́к дёрнулся.

Не дрожь. Не вздрагивание. Тело детёныша выгнулось дугой — спиной к песку, животом вверх — так сильно, что он поднялся над землёй, опираясь только на затылок и крестец. Лапы раскинулись в стороны, пальцы растопырились, и Чернышёв увидел когти — крошечные, прозрачные, как у котёнка.

Дуга держалась секунды три. Потом тело рухнуло обратно на песок. Мелкая, вибрирующая дрожь прошла по шкуре. Глаза — те самые мутные глаза — распахнулись шире, и зрачки закатились под верхние веки так, что остались одни белки.

Пена.

Из приоткрытого рта потянулась тонкая ниточка пены. Не слюна — именно пена, белая, с розовыми прожилками. Она пузырилась на ноздрях, на губах, стекала на песок.

Чернышёв стоял и смотрел.

Он видел, как тюлени умирают. Видел, как браконьеры бьют их по голове багром. Видел, как они задыхаются в сетях, запутавшись задними лапами. Видел мёртвых — жёстких, холодных, с закрытыми глазами. Это было понятно. Это имело форму и причину.

То, что происходило перед ним сейчас, не имело ни того, ни другого.

Второй припадок ударил через несколько секунд. Сильнее первого. Тело снова выгнулось дугой, но теперь к этому добавилось движение челюстей — белько́к сжимал и разжимал рот, как рыба, выброшенная на лёд. Передние лапы начали молотить по песку — не в такт, не ритмично, а хаотично, как сломанные маятники. Когти царапали песок, оставляя неглубокие борозды.

Звук. Чернышёв не ожидал звука. Он думал, детёныши не умеют кричать. Но этот кричал. Не громко — тонко, пронзительно, как свист пустой консервной банки на ветру. Этот звук пробирал до зубов.

Чернышёв почувствовал, как у него под ложечкой стало холодно. Не от страха — он не боялся тюленей с тех пор, как ему было двенадцать. Это было другое. Тошнота. Физическая, тяжелая тошнота от того, что он видел. От того, что маленькое белое тело корчилось на песке, как будто кто-то внутри него замкнул провода.

Один меньше, подумал он. И сразу понял, что это не помогает. То, что он видел, не укладывалось в «один меньше». «Один меньше» — это пуля в голову, тихое опускание на дно. А это — это было что-то другое.

Третий припадок. Белько́к перевернулся на бок, и Чернышёв увидел его живот — втянутый до предела, обтянутый кожей, как барабан. Пена шла уже не ниточкой, а потёками, смешиваясь с песком в грязную розовую кашу. Судороги стали чаще — тело дёргалось непрерывно, мелкой, дрожащей вибрацией, как телефон на столе.

Чернышёв сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Потом остановился и выругался вслух. Тихо, сквозь зубы. Какую-то бессвязную мерзость, которая не имела отношения ни к тюленю, ни к морю, ни к пустым сетям. Просто потому что ему нужно было сказать что-то, чтобы перебить этот свист.

Он смотрел на белую, сбившуюся в сосульки шерсть. На «снег», который был грязным не снаружи, а изнутри. И вдруг подумал: *я не могу так стоять*. Не потому что жалко. А потому что если он будет ещё хоть минуту смотреть, как это тело корчится на песке, он сойдёт с ума. Не фигурально. По-настоящему.

Он стянул с себя куртку — старую, выцветшую до грязно-серого цвета, пропахшую дизелем, рыбой и его собственным потом. Куртка упала на белька, накрыла его, как саван. Судороги продолжались под тканью — ткань вздрагивала, дрожала, но свист перестал быть слышным. Куртка приглушила и его, и запах пены, и вид мутных, закатившихся глаз.

Чернышёв стоял над этим серым комком на песке и дышал ртом.

Потом наклонился, не касаясь куртки руками, взял её за край и потащил к лодке. Белько́к под тканью был лёгкий — килограммов семь, не больше. Как мешок с картошкой. Как ничего.

Он положил его на дно моторки, на мокрые доски, и завернул куртку плотнее, чтобы не смотрело.

Зачем он это делает? Он не знал. Нести в район, в контору? Они пошлют его подальше. Нести домой — и что? Вылечить? Он не знал, как лечить тюленей. Выбросить обратно в воду — но тогда зачем тянул?

Он не знал. Он просто не мог оставить это на песке.

Вторую сеть он не проверил. Буй торчал из воды красной точкой, сети, может, были полны рыбы. Чернышёв не посмотрел. Он оттолкнул моторку от косы, сел на весла и начал грести к берегу.

Куртка на дне лодки не шевелилась. Белько́к либо умер, либо потерял сознание между припадками. Чернышёв не проверял. Он греб и смотрел прямо перед собой, на жирную, спокойную воду, которая пахла бродящим вареньем.

Кому я его понесу?— думал он. И не находил ответа.

***

Сцена обрывается. Следующая — прибытие в реабилитационный центр, встреча с Корневой.