Пролог. Сталь голодного волка

Ветер несëт стремительный, смертоносный скейд по волнам. Холодные брызги рассекаемого могучим кораблëм моря взмывают ввысь, окропляя суровых лидманнов. Тяжëлые вëсла — как соломинки в их сильных руках. Сам хольд-годи, здесь будучи скеппаром, стоит на носу, выглядывая дымы на берегу или чужой жирный кнарр. Дренг его этта безмерен и сегодня он его ещё увеличит так, что соседские эттары будут по большой дуге обходить его остров. И скрываться в ближайших фьëрдах, лишь завидев паруса его скейда с синей полосой, как волна моря.

Хольд-годи по имени Обрир разочарованно с силой приложил огромным кулаком по массивному деревянному столу. И окинул взором убогое убранство своего лангхерта, вздрогнувших лайгов и грязных, голодных детишек, дерущихся за единственную гранбрëд — лепëшку из ячменной муки и мха.

— Мы так все скоро в Ульгдраугр отправимся, Обрир, — проследив за его взглядом, сказал дренгир Эргард, — и зима пройти не успеет.

Хольд-годи с яростью сжал пудовые кулаки. Год оказался для этта тяжëлым — земля совсем не родила ячменя. Муки едва хватало на лепëшки, об эле же уже и не мечтали. Море не дало рыбы, а бóльшую часть коз порезали волки. А зима ещё и не началась. Лëд только-только тронул воду возле берега. А что им делать, когда холода установятся и море станет ледяным камнем?

Этт Храугаров не преминëт воспользоваться случаем, если узнает, что этт Ульгримов ослабел. Это именно из-за соседей, завистливо глядящих через пролив, он отказал летом тому южному послу и не отправил лидманнов в наëм. А ведь южанин обещал расплатиться полновесным серебром. Но как с такими соседями отправить воинов? Это же прямое приглашение для Храугаров. А они долго думать не станут.

— Нужно идти в вейгинг, иначе не выживем.

Эргард засиял:

— Я слышал, что у страндхитеров год выдался удачным и их амбары просто ломятся от припасов!

Обрир покачал головой:

— Нет, эти ничтожества свои припасы прячут в проклятых лесах. И бегут все разом, только наши паруса увидят на горизонте. К ним не пойдëм.

— А куда тогда? Далеко нельзя — вернëмся к пепелищам.

Хольд-годи загадал, что если попадëт над головой лейга, который сейчас резал моржовую кость, то задумка будет удачной, а если убъëт раба, значит одним ртом станет меньше. С коротким замахом метнул топорик.

Раздался гулкий удар в дерево — оружие вонзилось в столб, срезав несколько волосков с головы лейга. Тот вытаращил от ужаса глаза и намочил штаны.

Обрир раскатисто захохотал и радостно хлопнул по плечу Эргарда:

— К Ваар-Ниру твоих страндхитеров! Ты со своим лидом пойдëшь к вантбюэрам! Как, не струсишь?

Дренгир вспыхнул и потянулся к мечу, но потом, поняв, что хольд-годи прав и на радостях неудачно пошутил, разявил пасть в подобие улыбки:

— Чтоб тебя Ваар-Нир прибрал самого, Обрир, я тебе чуть голову не снëс за такие слова! — он с силой ударил собеседника кулаком в челюсть и тоже громко рассмеялся, — я чуть не подумал, что ты всерьёз!

Хольд-годи сплюнул кровь на пол, утëрся грязным рукавом и, как ни в чëм не бывало, продолжил смеяться вместе с соратником, периодически отвешивая друг другу чувствительные оплеухи.

— А между тем, — отсмеявшись, продолжил Обрир, — их женщины, что взяли в прошлый вейгинг, рожают нам неплохих лейгов...

— И достойных сыновей, — дополнил Эргард.

— И достойных сыновей, — согласился хольд-годи.

Глава Первая. Взгляд валькирии

Обрир вышел проводить Эргарда. Вместе с ним вышли и его рослые красавцы сыновья. Все, как на подбор, светловолосые великаны с широченными плечами и могучими руками, что сакс в их лапищах казался детским кинжалом. И орудовать они им могли без устали несколько часов кряду.

Из общей массы выделялся только младший — низенький и щуплый, немного плосколицый с коротким вздёрнутым носом. Он явно выбивался из общей породы и не зря — рождённый от полонянки, женщины скёгфольк, которую Обрир добыл в одном из вейгингов много лет назад. Но ввёл его в этт после рождения, как и его мать, которая стала младшей женой. А после трагической гибели любимой Эргильды и вовсе выбилась на ведущие роли. Она умела очень тонко чувствовать настроение своего властного мужа, и он редко бывал недоволен ею.

Хольд-годи и дренгир обнялись, прощаясь:

— Чтоб тебя по пути Ваар-Нир сожрал! — напутствовал Обрир друга.

Они обменялись мощными ударами, и Эргард, сплюнув кровь, гаркнул:

— Готовь пир получше для нас, когда мои лидманны вернутся с добычей. Мы добудем дренг для нашего этта!

— Попробуй только не добыть! — нехорошо прищурившись, пробасил Обрир.

Они глядели вслед удаляющемуся ферингу с маленьким, почти игрушечным, парусом, и каждый думал о своём. Хольд-годи отчаянно надеялся, что Эргард добудет богатство лесного народа и его хватит, чтобы продержаться до весны, когда треснут льды и море будет делиться рыбой со своими верными сынами. Сыновья сожалели, что не их лид пошёл в вейгинг. Личный дренг пройдёт снова мимо. Но боялись высказать вслух, зная тяжёлую руку отца. Ведь одно дело — пасть в бою, чтобы в зените славы отправиться в Гронхейм к великим предкам, и совсем другое — получить обидную оплеуху при всём народе. Тут и лидманны, и девушки. На смех потом поднимут.

И только младший, сын полонянки, названный великим именем, но не дотягивающий до него в действительности, так как на медведя с мечом Саксбер ну никак не походил, скорее на какое-то недоразумение с длинными, тонкими конечностями и тщедушным тельцем, но зато с цепким взглядом серо-зелёных глаз. И вот только Саксбер обратился к отцу с вопросом:

— Почему идут они, а не мы?

Обрир вскинул свою лапищу, намереваясь отвесить нахалу хороший подзатыльник, но передумал и с хрустом почесал затылок, задумавшись:

— Туда посмотри, — указал он на соседний остров и на поднимающиеся дымы над чужой деревней, — если уйдём мы, сюда придут Храугары, и нам некуда будет возвращаться.

Мальчик посмотрел. Обладая прекрасным зрением, он видел даже копошащихся на берегу людей, которые вытаскивали скейд на сушу, явно готовясь к зимовке.

— Надо что-то с ними сделать, — сказал он, — они нам мешают.

Обрир не ответил. Развернулся и тяжело затопал к дому.

Хёгни надел свою лучшую рубаху, на плечи накинул красивую меховую куртку из волчьей шкуры и приладил к поясу сакс...

Словно молнией ударило при прикосновении к благородному оружию, нахлынули воспоминания...

Совсем ещё юнец, берсерк, ушедший в свой первый вейгинг. Буквально слёзно умолявший отца, старого уважаемого бондра, чтобы тот договорился с дренгиром взять его с собой, и тот уступил.

Их лид тогда, высадившись на сушу, двигался каменистой тропой к селению этта нир-варгов, расположенному высоко на Нир-Хальде. Кажется, даже кораблей у этих существ не было. Но в бою они оказались не менее ярыми, чем дети северного моря, когда из-за валунов и скал, со всех сторон посыпались, как храуги, мохнатые, заросшие враги. Они скалили чёрные рты, ревели, как звери, и бросались прямо на копья.

Идущие впереди старые, опытные лидманны оказались застигнутыми врасплох и не успели построиться. Враги давили нескончаемой численностью. Вместо каждого поверженного появлялись три новых дикаря. Битва быстро развалилась на редкие островки личных схваток с превосходящим противником.

Хёгни, находясь чуть на возвышенности, увидел страшную картину скорого поражения лида. Он заметил, как окружили сеппара и методично теснили его черноволосые воины.

Непонятно, что в нём тогда взыграло — страх всё потерять или он действительно увидел решение, но он заорал во всю мощь лёгких:

— За мной! — крик отразился от скал и заставил врагов обернуться, — стена щитов!

За ним только такие же молодые воины, даже и не воины ещё. Многие, как он, дети простых бондров. Но они послушались: слева, справа вставали юноши. Без шлемов, без кольчуг, без мечей. Кто с копьями, кто с топорами. Но ровно. И поднимали прочные клёпаные щиты.

— Вперёд! — скомандовал Хёгни. И строй молодых, неопытных воинов двинулся на врага, — спасём сеппара!

Насколько же страшно было видеть чёрные лица в обрамлении густых волос с диким рёвом бросающихся прямо на них. Бросались враги прямо телами, норовя как тараном сломать их строй. Но стена держалась. Более того, двигалась вперёд, ощетинившись копьями.

Сеппара тогда спасли. Дошли, закрыли собой. А того времени, пока на их неожиданный манёвр отвлеклись дикари, лидманнам хватило, чтобы перегруппироваться. И битва обернулась совсем другой своей стороной.

Мореходы разбили нир-варгов и потом разграбили их селение, вернувшись с богатой добычей. И именно после этого вейгинга сеппар Эргард вручил ему настоящий сакс и объявил при всех лидманном.

А сейчас Хёгни шёл к старому Ульфрару, знатному лидманну, просить руки его дочери Астрид.

Милая Астрид... Сердце заколотилось быстрее. Самая прекрасная из всех женщин. Он влюбился в неё ещё будучи неопоясанным несмышлёнышем и дрался за неё в кровь даже с сыновьями лидманнов. Часто был нещадно бит. Но не сломлен. Наоборот, неудачи в бою лишь укрепили его решимость и стойкость.

Он начал всегда побеждать в состязаниях своих сверстников из простых семей бондров и открыто бросал вызов на равных сынкам воинов, часто одерживая верх. Именно благодаря своему упорству и несгибаемому характеру... и любви к белокурой красавице Астрид.

Хёгни вспомнил их последнюю встречу — он явился к тайному камню уже будучи лидманном, гордо подвесив сакс на пояс. В прекрасных глазах девушки нежно-небесного цвета он ясно читал восхищение. Он стал для неё героем, тем самым из саг и сказаний, которые преодолевают массу трудностей ловкостью, хитростью и силой добиваются невозможного. Добиваются своего.

Да, сыну бондра крайне сложно выбиться в лидманны. Но он смог. И теперь будет говорить с её отцом, как равный с равным. Воин с воином.

Хёгни подошёл к дому Астрид и кликнул лейга, возившегося перед входом, чтобы тот позвал хозяина. Лейг поклонился и исчез в жилище.

Ждать пришлось недолго. Или долго… Юноша потерял счёт времени, мгновения растянулись в вечность. Руки похолодели, и непонятно — или это из-за лёгкого морозца, или из-за переживаний. Сердце колотилось, как рыба в сетях — отчаянно и сильно. Но осанку он чётко держал — спина, как скамья в скейде — ровная и крепкая; голова вздёрнута ввысь, взгляд прямой и гордый. Не знал только, куда деть руки. Но это продлилось лишь до появления старого лидманна.

Седой ветеран многих вейгингов степенно подошёл к парню и остановил свой твёрдый взгляд на нём.

Поначалу начавший сжиматься Хёгни вдруг распрямился. Всё! Сейчас или уже никогда! Он ощутил прилив какого-то щекочущего задора, сродни тому в скалах, когда шёл спасать сеппара. Он поднял глаза, зафиксировав взгляд где-то на границе седины старого воина, и сказал:

— Ульфрар, сын Бьярни, я, Хёгни, сын Торвальда-бондра, пришёл к тебе, чтобы просить у тебя права посвататься к твоей дочери Астрид. В залог своих намерений я приношу тебе это, — он протянул свинцовую фигурку неведомого, но явно могучего зверя, которую он добыл в своём первом бою. Вещь небогатая, но боевая. Как воин, Ульфрар не мог не оценить жеста. Это ничто иное, как символ первой славы молодого лидманна.

Старик нахмурился. Погнал бы этого наглеца, но он такой же лидманн, да и доблесть свою доказал. Он взял фигурку и ответил:

— Твоя доблесть известна, Хёгни. И твой дар я принимаю. Но моя дочь — не военная добыча. Докажи, что твой род не прервётся на тебе. Слышал, дренгир вернулся? Он вот-вот объявит вейгинг. Так вот иди в этот вейгинг. И вернись не просто с добычей, а с настоящим Дренгом! — его выцветшие глаза вспыхнули молниями, — таким, о котором будут сказывать скальды! Тогда мы поговорим снова. До той поры моя дочь не даст тебе слова.

Крупными хлопьями срывался снег. Ветра не было, что удивительно для этих ветреных краёв. И снежинки оставались лежать, не тая, на светлых, заплетённых с самого утра по традиции в множество мелких косичек, волосах. Такая вот ирония. Все надежды, все старания и всё пошло крахом. И даже погода плюёт в праздничное его убранство мокрым снегом.

Где-то в чужом сарае довольно хрюкали свиньи. Их всё устраивало. И погода, и грязь под брюхом, и всё, что нужно рядом.

Эх, сейчас бы ледяной ветер с солёными брызгами в лицо и с верным саксом в руке да на чужой берег, да, Ваар-Нир их побери, добыть истинный Дренг в лютой сече! Да так, чтобы и через поколения сказывали о его подвиге!

А с площади раздаются мерные удары... Никак дренгир велел бить в щит? Хёгни ускорился. Стоп! Ульфрар же ведь именно так и сказал — дренгир объявит вейгинг. Значит, это не отказ, это условие. Жёсткое — да, но выполнимое. И что ты стоишь, как столб, Хёгни, сын Торвальда-бондра? Бегом на площадь!

И парень буквально полетел, перепрыгивая слегка прихваченные ледком грязные лужи.

На площади действительно собрались лидманны, которые всё прибывали и прибывали, а в центре, гордо отставив ногу и запрокинув голову, стоял сам дренгир Эргард. На его тёмные волосы и меховую волчью оторочку на плечах спокойно укладывались крупные снежинки. Что его нисколько не тревожило. Он ждал. Стоял, наблюдал. Казалось, любовался сам собой — кожаные одежды тонкой выделки с искусным узором — постарались его рукодельники лейги; длинные волосы и роскошная борода — всё заплетено, по обычаю, в множество тонких косичек. Ох, и приложились к этому его жёны. Наверное, с утра начали плести.

Вот он крякнул и заговорил. Громко, так, чтобы всем было слышно. Даже на краю деревни:

— Лидманны Утгарда! Дух Ворона коснулся моего слуха! На южных берегах, в озёрных краях вантбюэр, амбары ломятся от припасов! Их боги — слабы, их воины — трусливы, а их женщины — прекрасны! Я, Эргард, зову вас в вейгинг! Кто жаждет дренга, а не сытой спячки — займёт место на скамье моего скейда «Ильд-Сакс»! Мы выпьем их пиво и унесём их металл! Славная смерть в бою ждёт достойных, а позор — тех, кто останется!

Он замолчал, оглядывая окружившую его толпу. Воины загомонили. Кто-то уже начал подходить к дренгиру и произносить слова согласия.

Хёгни понял — это тот самый шанс. Будто что-то толкнуло его, не он сам пошёл. Юноша ломанулся сквозь толпу здоровенных лидманнов, активно оттесняя даже ветеранов, и одним из первых вышел из строя, ударив кулаком правой руки по груди. Взгляд его горел пламенем. Губы тряслись, когда он заговорил, голос предательски дрогнул, но молодого воина это не остановило и не смутило:

— Я, Хёгни, буду на твоём скейде, дренгир! — прокричал он.

Глава Вторая. Стальная стена

Утром следующего дня Утгард было не узнать. Вместо тихого и мирного течения жизни, вялого копошения в своих дворах и домах на залитых слякотью улицах кипела бурная активность.

Бондры-плотники вместе с опытными лидманнами осматривали скейд. Ни единый дюйм его не проскользнул мимо их наблюдательных очей — изучали всё хищное тело корабля. Нет ли гнили, слабых досок, балок. Жгли костры, плавили смолу — конопатили и смолили заново. Перебирали уключины для вёсел, мачту, такелаж, принесли огромный парус с синей волнистой полосой — гордость корабля.

Сносили к скейду провизию — хаукур (вяленое мясо), сушёную рыбу, твёрдые лепёшки. Бочки с пресной водой.

Последним этапом было погрузить оружие и снаряжение, но это позже. А пока воины готовились сами — тоже собирали свои сумы — лечебные травы, целебные мази, обереги, харчи для себя лично — резерв. Инструменты для починки снаряжения. Огниво и трут. Всё, что может понадобиться в дальнем опасном походе.

В скибе сегодня не было шуток и весёлых подначиваний друг друга. Лидманны сосредоточенно занимались своими делами. Кто-то ремонтировал кольчугу, сплетая стальные узоры в непробиваемое полотно, кто-то проверял или чинил верный щит, кто-то точил оружие.

Свой меч Хёгни и так шлифовал каждый день, так что теперь в нём можно было увидеть собственное отражение. Юноша взглянул в стальные глаза парня, глянувшего на него из этого зеркала. Отметил ровный тонкий нос, нервно поджатые губы, светлые косички, упавшие на лицо, и понял, что сделает невозможное, но добудет Великий Дренг в этом вейгинге!

Небольшой метательный топорик. Вот его неплохо бы заточить. Уже и зарубки на острие появились. Нужно править.

Оружие последнего шанса — длинный нож. Заточен так, что урони на него волос, и на землю упадут два.

Щит. Хороший, крепкий щит. Выдержал много ударов, покрылся зарубками, но доски прочные и заклёпки держат хорошо. После возвращения из вейгинга нужно будет добавить металла по контуру. Да, щит из-за этого станет тяжелее, но и надёжнее. Будет увереннее держать рубящие удары в кромку.

Кольчуги нет. Пока нет. Есть прочная стёганая куртка. Не весть что, конечно, но... После вейгинга неплохо бы наклепать металлических пластин на неё.

Вместо шлема — плотная меховая шапка.

Что поделать, такова тяжёлая судьба молодого лидманна. Добром ещё только предстоит обрасти.

Днём Хёгни предстал перед Священным Камнем. Поклонился предкам. Поставил заготовленную виру — чашу с пивом. И вслух сказал:

— Среди вас не было воинов, благородные пращуры, но я прошу вашего благословения! Не покиньте меня в жаре сечи, направьте мой сакс, вложите силу в мой удар, помогите заработать Великий Дренг! — он ударил кулаком в грудь, — а я клянусь не запятнать вашу честь! Примите же мой дар! — он опрокинул чашу, и пиво, шипя, разлилось по Священному Камню.

Проходя мимо дома Астрид, Хёгни почувствовал на себе её взгляд. Девушка выглядывала из-за плетня, тревожно покусывая губы. Но юноша даже не обернулся. Не время. Вот вернётся героем, тогда и наглядится на возлюбленную. А сейчас он шёл к дому Сага-мади, к скальду, слушать его истории о великих вейгингах и могучих лидманнах прошлого.

Весь следующий день воины провели на берегу моря. Горел огромный костёр. Лидманны рассказывали свои истории, слушали дренгира и сага-мади. Потом дренгир, уже скеппар, воззвал к Духу Моря с просьбой о попутном ветре и удаче.

Воины бросали в огонь что-то лучшее из своего имущества — наконечник копья, металлический браслет, лучший кусок мяса, в конце концов. И многие давали личный обет. Кто-то обещал первым сразить врага, кто-то не пить пива, пока не возьмёт трофей.

Хёгни шёпотом сам себе пообещал добыть Великий Дренг и вернуться в зените славы.

А вечером был прощальный пир.