Глава первая: «Тропа недобрая».

Тропа вилась между елями, словно чья-то забытая нить, вышитая чёрным по зелёному. Данила шёл последним и считал шаги – не специально, просто так, от зудения в висках. Сто семнадцать, сто восемнадцать. Сумерки в лесу наступали не сверху, а сбоку, как будто кто-то закатывал землю в тёмный лен, начиная с горизонта.

– Даня, ты тормозишь, – Мира не оглядывалась, но её голос разрезал тишину точно ногтём по стеклу. – Я уже три сторис запилила, а ты ещё на том же корче застрял.

– Там мхи, – Данила кивнул на пень, покрытый серебристым ковром, но телефон в его руке мигал жёлтым предупреждением. Нет сигнала. Но это был не обычный крестик – в углу экрана дрожало что-то вроде помех, старого аналогового шума, которого в цифровых камерах быть не могло.

– Оставь свои мхи, – Ася остановилась, поправляя туристический рюкзак. Она была старше на год и носила эту разницу как знак отличия – ровная осанка, глаза цвета холодного чая, в которых всё должно было быть по расписанию. – Мы должны были выйти к поляне двадцать минут назад. Данила, карту проверь.

– Проверяю, – он ткнул пальцем в экран. GPS показывал их точкой посреди озера. Только озера здесь не было уже пять километров.

– Мы свернули, – тихо сказала Зоя.

Она стояла впереди всех, на перевале между двумя соснами, и смотрела не на тропу, а вглубь чащи. Её рука сжимала скетчбук – чёрный, потёртый по краям, – и пальцы побелели. Зоя редко говорила громко, но сейчас её голос был странно металлическим, как звук струны, натянутой в пустоту.

– Мы не сворачивали, – Тихон фыркнул, постукивая ногой по сухой хворости. Он шёл с самого начала, открывая маршрут, и его широкие плецы несли тяжесть несуществующей ответственности. – Я следил по компасу. Север там.

Он махнул рукой. Но деревья, куда он указал, были другими – старше, толще, с корой глубокой, чёрной, как обожжённая. Данила заметил это первым. Ещё десять минут назад они шли по молодому ельнику, гладкому, светлому. Теперь вокруг стояли дубы. Дубы в еловом лесу.

– Это невозможно, – Ася подошла ближе к стволу, провела пальцем по коре. Под ногой хрустнула ветка, но звук был неправильным – слишком звонкий, как керамика.

Мира засмеялась. Это был её защитный смех, резкий, с ноткой истерии, который она использовала, когда Stories набирали мало просмотров.

– Ребят, вы серьёзно? Это какой-то глитч. Или парк расширился, не знаю. Давайте просто…

Она достала телефон, чтобы снять panorama, но экран дернулся. На мгновение Данила заглянул через её плечо и увидел на экране не лес, а водную гладь. Чёрную, неподвижную, с отражением деревьев, росших вверх корнями. Мира быстро убрала телефон.

– Батарейка садится, – сказала она слишком быстро.

Тропа сузилась. Они шли дальше, потому что остановиться было страшнее. Сумерки превратились в синеву, а синь – в фиолетовую плоть, сжавшую меж ветвей. Воздух пах изменением. Данила попытался вдохнуть – и задохнулся. Запах был не просто другим, он был древним. Смола, перегной, что-то ещё, медицинское и сладковатое, как смесь йода и мёда. Запах болот, которые должны были высохнуть сто лет назад.

– Слышите? – Зоя остановилась.

Тишина была не пустой. В ней вибрировало что-то низкое, подпочвенное, как будто сами деревья производили звук своим ростом – медленным, вековым, скрипучим.

– Это ветер, – Тихон выдохнул, но его рука потянулась к ножу на поясе. Туристическому, с яркой оранжевой ручкой.

– Ветра нет, – сказала Ася.

И действительно – листья не шевелились. Но земля под ногами шла волной. Данила почувствовал это через подошвы кроссовок – толчок, не сильный, но ритмичный. Как пульс. Он посмотрел вниз и увидел, что мхи не просто покрывают землю – они движутся, ползут к стволам, к корням, словно стекаясь к сердцу чего-то.

– Надо развернуться, – голос Асы потрескался. – Мы идём не туда.

– Мы идём куда-то, – возразил Тихон, но повернулся.

Тропы назад не было. За их спинами простиралась чаща – не та, что была десять минут назад. Деревья стояли плотнее, их стволы были искривлены спиралями, и корни торчали из земли змеями, переплетёнными в узлы, которые невозможно было разглядеть без головокружения.

– Окей, окей, – Мира закрыла лицо руками, маникюрный лунный поблескивал в темноте. – Это пан-атака. У меня так было раз. Мы просто… Данила, дай воду.

Он протянул флягу. Его руки дрожали. Не от страха – от резонанса. Где-то в глубине черепа, в том месте, где геймеры чувствуют невидимые враги за стенами, зудело предчувствие. Он смотрел на мхи, и мхи смотрели на него. Он знал это чувство – это было как тогда, когда в игре открываешь дверь, за которой должен быть сейв-рум, а там пустота и музыка боевой.

– Мира, убери телефон, – сказал он не своим голосом.

– Что?

– Убери. Сейчас.

В ту же секунду экран её смартфона вспыхнул белым. Не включился – вспыхнул, как лампа накаливания при сгорании. Мира вскрикнула и выронила его. Телефон упал на мох и провалился – буквально, с бульканьем, как камень в болото.

– Что за… – Тихон отскочил.

Земля под смартфоном была сухой. Но телефон уходил в неё, медленно, с присасывающим звуком. Ася бросилась вперёд, схватила его за край, вырвала. На экране – не трещины. На экране была вода. Живая, бурлящая между разбитыми пикселями.

– Бежим, – сказала Зоя.

Она уже бежала. Не назад – вперёд, туда, где деревья редели. Остальные побежали следом, не спрашивая, потому что позади послышался звук. Не шаги. Не шорох. А переворачивание – массивное, влажное, как будто что-то огромное переворачивалось во сне, и их шаги будили его.

Данила бежал, глядя под ноги. Тропа под ними меняла цвет – с земляного на охристый, потом на серо-белый, как зола. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как в парилке. Он чувствовал, как ладони Зои сжимают его запястье – она тащила его за собой, хотя он не помнил, как она его догнала.

– Там! – закричала Мира.

Перед ними открылась поляна. Но не та светлая опушка, к которой они шли с утра. Это было болото, застывшее между соснами, и посреди него – дом.

Он стоял на сваях, покосившийся, сложенный из брёвен, покрытых тёмной смолой. Крыша была низкой, гнилостной, с торчащими ветками вместо труб. Из труб – если это были трубы – вился дым. Белый, тугой, пахнущий горелым жиром и травами.

Вокруг дома на сваях стояли колья. На одном из них висело что-то белое – тряпка, может быть, или…

– Это рубаха, – прошептала Ася. – Старинная. Косоворотка.

Данила понял, что они остановились, только когда его ноги застыли. Не от усталости – от запрета. Воздух здесь был вязким, полным невысказанного правила: стой, не дыши, не буди.

Дверь в доме скрипнула.

Она открылась не наружу, а внутрь, в чёрную пасть, и оттуда вышел человек. Или то, что осталось от человека. Фигура была высокая, сгорбленная, завёрнутая в лохмотья, цвет которых уже невозможно было определить – серо-коричневый, цвет перезревшей коры. Голова была склонена, лицо пряталось под капюшоном из меха.

– Вы… блудные? – голос был хриплым, но не старым. Это звучало как скрежет камня о камень. – Из-за тридевяти лесов пришли?

Язык был русский, но искажённый – с ударениями, попавшими не на те слоги, с глухими "г" и протяжными "о".

Мира сделала шаг назад, давясь воздухом.

– Мы… мы заблудились. Мы из Москвы. Из парка.

Существо под капюшоном выпрямилось. И хотя лица не было видно, Данила почувствовал, как оно смотрит. Не глазами – чем-то другим, чем-то, что пронзало кожу и считывало пульс.

– Москва, – произнесло оно, и слово звучало как заклинание. – Не знаю такой реки. Но вы пришли. Во время. Князь ждал гостей. Князь всегда ждёт… когда Лес проголодается.

Зоя, всё ещё сжимая руку Данилы, дрогнула. Она медленно подняла свой скетчбук – тот самый, чёрный, потёртый – и открыла его на последней странице.

Там была нарисована эта поляна. Этот дом. Эта фигура в капюшоне.

Нарисована акварелью три дня назад.

– Ой, вы чёртовы дети, – прошептало существо, и скрипнули зубы – длинные, желтые, слишком много для одного рта. – Вошли в Залесье. Теперь выхода нет. Только через Сказку. А она… она живая. И она выбирает, кем быть.

В лесу за их спиной что-то хрустнуло – не ветка. Кость.

– Заходите, – существо отступило в дверной проём, и тьма его поглотила, оставив только голос. – Греться. Я угощу. У меня есть кисель. Из брусники. И… вашей крови ещё нет во мне. Это хорошо. Это значит, вы ещё не персонажи. Вы ещё… сырьё.

Тихон рванулся вперёд, хватая Асю за руку.

– Мы не пойдём к этому психу! Мы…

Он замер. На его щеке появилась капля крови – тонкая, как иглой. Из ниоткуда.

– Ты уже пошёл, – сказал голос из темноты дома. – Ты пошёл, когда переступил порог Мохов. Теперь только вперёд. Или вниз. В корни.

Данила посмотрел на свои кроссовки. Подошвы были мокрыми – не от росы. От смолы. Или от чего-то более тёмного. Он поднял глаза и увидел, что деревья вокруг поляны сдвинулись ближе. Их корни вылезли из земли и ползли к дому, к сваям, к ним – как пальцы рук, готовые сжаться.

– Данила, – Зоя смотрела на него, и впервые за вечер её глаза были широко открыты, без тени отстранённости. – Я нарисовала это. Я не помню, когда. Но я знаю, что дальше. Дальше он предложит нам снять ботинки. Если мы снимем… мы останемся здесь. Навсегда. У них есть закон. Кто разуется в чужом доме, того дом посчитает своим.

Ветер finally подул – но не снаружи, а из самого дома, несущий запах старой кожи, плесени и чего-то сладкого, до тошноты сладкого.

– Заходите, – повторил голос, и дверь распахнулась шире, и в темноте за порогом что-то шевельнулось – много чего, множество рук, множество глаз, светящихся белым, как мох. – Залесье холодное ночью. А ночь здесь… долгая. До самой весны.

Мира застонала. Её идеальные брови исказились, тушь потекла по щеке – первые настоящие слёзы, не для камеры, а для себя.

– У нас нет выбора, – сказала Ася, и её голос дрожал, но не ломался. – Мы не знаем пути назад. И назад… там уже не наш лес.

Данила посмотрел через плечо. Тропа исчезла. Там, где они стояли минуту назад, стояла стена елового леса – плотная, непроницаемая, с ветвями, сплетёнными в решётку. За решёткой что-то двигалось, что-то высокое и тощее, слишком длинными руками царапающее кору.

Он повернулся к дому. Вырвал руку из хватки Зои. Шагнул к порогу.

– Тогда мы войдём, – сказал он, и его голос звучал чужеродно даже для него самого – низко, ровно, как у того, кто уже принял правила игры. – Но ботинки оставляем на улице. Это наш закон.

В темноте дома раздался смех – сухой, лающий, полный невысказанного одобрения.

– Умный мальчик, – сказал голос. – Очень умный. Ты будешь волхвом. Или мертвецом. В Залесье это одно и то же.

И Данила переступил порог, чувствуя, как земля под ногами становится мягкой, органической, живой – как язык, готовый его проглотить.

За спиной дверь захлопнулась. Но не стукнула. Она всхлипнула.