Глава первая: «Лента»

Поезд мчался мимо Челябинска, но не въезжал в него – он скользил по краю, как нож по ребру, оставляя за бортом заводские трубы, из которых вместо дыма выходили облака слишком белые, слишком плотные, с оттенком голубоватого фосфора. Данила смотрел в окно, и стекло отвечало ему не отражением, а интерфейсом: строки текста проступали на запотевшей поверхности, бегущие маркеры [ТОЧКА ВХОДА: 55.1644° с.ш., 61.4368° в.д.], [СТАТУС: ЗАРАЖЕНИЕ ЦИФРОВОЕ], [УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: ВИРУС].

– Это не магия, – прошептала Ася, сидевшая рядом. Она держала планшет, но экран был выключен – или, точнее, показывал то, что находилось за экраном. – Это… рекурсия. Залесье научилось использовать протоколы. Оно больше не стучится в дверь. Оно скачивается.

– Обновление, – фыркнул Тихон с противоположного сиденья. Его левая рука – та, что была деревянной, а теперь представляла собой сплав древесной ткани и углеродного волокна – скрипела, сжимая подлокотник. Скрип был металлическим, противным. – Оно всегда просит обновление. И люди соглашаются. Они всегда соглашаются.

Мира сидела впереди, у окна, и её пальцы порхали над клавиатурой телефона, но она не печатала. Она ловила. Её глаза были закрыты, ресницы дрожали, а на экране смартфона мелькали кадры из чужих снов – фрагменты того, что люди видели ночью, просыпаясь в холодном поту от ощущения, что кто-то стоит у изголовья и смотрит сквозь камеру фронтального объектива.

– Там мальчик, – сказала она, не открывая глаз. – Двенадцать лет. Нарисовал лес в Procreate. Использовал кисть «Старая сосна». Но кисть была… настоящая. Он скачал её из не той библиотеки. Из той, что с расширением .zag.

– .zag? – Данила повернулся к ней. Маркер над головой Миры мигал жёлтым [ПЕРЕГРУЗКА: ПРИЁМ ДАННЫХ]. – Это новое расширение?

– Это Залесье, – Зоя говорила из угла купе, там, где свет ламп не достигал, и она сливалась с тенью. Она была изменённая за эти пять лет – не старше внешне, но плотнее, как будто кто-то увеличил разрешение её существования. Когда она двигалась, за ней оставался шлейф – едва заметный, как артефакты сжатия jpeg. – Оно адаптировалось. Оно больше не говорит на языке былин. Оно говорит на языке API.

Поезд затормозил, не въезжая на станцию, а останавливаясь между мирами – в серой зоне, где рельсы были покрыты не снегом и не ржавчиной, а чем-то похожим на матовое стекло. Они вышли.

Челябинск встретил их тишиной, невозможной для промышленного города в полдень. Двигались машины, но беззвучно, двигались люди, но их шаги не оставляли эха. Данила видел маркеры над каждым прохожим: [ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ: ОФЛАЙН], [СТАТУС: ШАБЛОН], [ЗАГРУЗКА: 0%]. Они были пустыми оболочками – не мёртвыми, не зомби, а превью, черновиками людей, чьи истории были скачаны и ещё не возвращены.

– Он здесь, – сказала Зоя. Она шла впереди, и её следы на асфальте оставляли цветные полосы – пиксели, которые медленно угасали. – Архитектор. Он уже начал строить.

Дом мальчика находился в новостройке – белый монолит с панорамными окнами, куда должно было падать много света. Но свет не падал. Он висел у окон, скопившись плотной пеленой, как будто стекло стало матовым изнутри.

В подъезде пахло не краской и пылью, а горелой пластикой и… мхом. Древним, гнилостным мхом, который растёт только на бревнах, лежащих в воде столетиями.

Квартира была открыта.

Внутри не было мебели. Вместо неё – лес. Не настоящий, не физический. Это был лес, нарисованный в воздухе светящимися линиями, голографический, пульсирующий. Деревья состояли из кода, текущего вниз по стволам, как смола. Листья были пикселями, мигающими зелёным.

И в центре – мальчик.

Он сидел на полу, скрестив ноги, и держал планшет. Но планшет был не экраном – он был окном. Сквозь него было видно другое пространство: настоящий лес, с соснами, с мхом, с тенями, которые двигались не от ветра.

– Он вошел, – прошептала Мира. – Он загрузился на 99%.

Данила сделал шаг вперёд, и тогда увидел их.

Из-за деревьев в планшете – нет, из самих деревьев, из пиксельной текстуры коры – выползали существа. Они были не бабами-ягами, не лешими. Они были длинными, тощими, с конечностями, состоящими из артефактов цифрового искажения – размытых линий, битых пикселей, «глюков». Их лица были пустыми белыми прямоугольниками, как окна ошибки в старой Windows.

– Это… Слендермен? – выдохнул Тихон, его древесная рука сжалась в кулак, готовый к удару, но нерешительно. – Это же мем. Это же выдумка.

– Нет, – Ася подошла ближе, её планшет засветился формулами, пытаясь проанализировать структуру. – Это… эгрегор. Коллективное подсознание. Залесье питается теперь не страхом перед волками, а страхом перед… перед этим. Перед безличием цифрового. Перед потерей данных.

Существо – длиннорукое, с головой-монитором – вылезло из планшета. Не проекция. Оно материализовалось, вытягивая пиксели в плоть, превращая свет в массу. На его экране-лице мелькали кадры: лица пропавших детей, скриншоты чатов, старые фотографии с разбитых телефонов.

– Он забирает истории, – поняла Зоя. Она открыла свой альбом – уже не бумажный, а цифровой, но с живыми страницами. – Он превращает их в… в контент. Бесконечный скролл.

Мальчик повернулся к ним. Его глаза были белыми, как у Корчемара тогда, в избе, но в них отражался не лес, а интерфейс – бесконечная лента с бегущими картинками.

– Обновите приложение, – сказал мальчик голосом, который состоял из десятков голосов – детских, роботизированных, шёпотом родителей. – Обновите, чтобы продолжить.

Данила посмотрел на маркеры. Над существом висело: [СУЩНОСТЬ: ЭГРЕГОР-ЛЕНТА, СЛАБОСТЬ: ПРЕРЫВАНИЕ СВЯЗИ]. Над мальчиком: [ЗАГРУЗКА: 99%, ОТМЕНА: ВОЗМОЖНА].

– Нужно вырвать планшет, – сказал Данила.

– Нельзя! – крикнула Мира. – Если вырвать – он останется внутри. Навсегда. В кэше.

Тогда Зоя сделала то, чего никто не ожидал. Она прикоснулась к острому углу своего цифрового альбома – к тому, что было экраном, – и порезала палец. Не кровь выступила, а чернила, густые, синие, как ночное небо.

Она провела линией по воздуху, рисуя не на бумаге, а на самой ткани реальности.

– Я рисую дверь, – сказала она, и её голос звучал в двух частотах – человеческой и электронной. – Но не для выхода. Для сброса.

Линия вспыхнула. Планшет мальчика завибрировал, и из него полезли не существа, а данные – поток информации, который Зоя направила в свой альбом. Она становилась тяжелее, её кончики пальцев темнели, но она продолжала рисовать, перенаправляя поток.

Существо-эгрегор зашипело, отступая к окну. Его экран-лицо треснул, показав застывший в ужасе череп.

– Вы… устаревшие, – прошипело оно. – Вы… медленные. Неэффективные. Ваши истории… длинные. Скучные. Люди хотят… коротких видео.

– Люди хотят смысла, – ответила Зоя, закрывая круг.

Планшет погас. Мальчик рухнул на пол, дыша, с закрытыми глазами. На его щеке остался след – не ожог, а водяной знак, полупрозрачный логотип: значок в виде дуба, заключённого в круг загрузки.

В окне мигнул свет. Не солнечный, а холодный, синий, как экран смартфона в темноте.

И в отражении стекла, прежде чем оно исчезло, Данила увидел лицо. Мужское, с причёской «под ноль», с очками в чёрной оправе, с улыбкой, которая была слишком ровной, слишком отрендеренной.

Архитектор.

– Спасибо за тестирование, – прошептал голос из окна, и он был везде – в телефоне Миры, в планшете Аси, в скрипе руки Тихона. – Бета-версия показала ошибки. Скоро будет релиз. Залесье 2.0. Удобнее. Быстрее. Безопаснее.

Тишина.

Мальчик застонал. Он открыл глаза – настоящие, живые, с испугом.

– Мама? – прошептал он.

Но его мама стояла в дверях, и она смотрела не на сына. Она смотрела на телефон в своей руке, на экран которого только что пришло уведомление: «Приложение Залесье установлено. Разрешить доступ к историям?».

– Не нажимай, – крикнул Данила.

Но палец уже коснулся экрана.