Глава 1. «Красный снег»

Снег над Красным кварталом падал беззвучно. Не тихо – именно беззвучно, словно кто-то вырезал звуковую дорожку из реальности, оставив лишь движение белых хлопьев, которые касались губ Элиаса и таяли, не оставляя влаги, а оставляя привкус… ничего. Буквально. Он выдохнул, и его дыхание не облачилось в пар. Температура была, но её не было. Это было первое, что он почувствовал, выйдя из машины.

Здесь, на углу Малой Конюшенной и Кровавого переулка, зима потеряла смысл.

– Слышишь? – Грифф стоял рядом, опираясь на трость из чёрного дерева, его лицо было поднято к небу, где снежинки застывали в воздухе, не касаясь его щёк. – Тишина… не пустая. Она наполненная. Как барабан перед ударом.

Элиас кивнул, потом вспомнил, что Грифф не видит жестов. Но прежде чем он успел произнести слова, его внутренний пассажир заговорил за него.

«Они полны. Они едят звук, чтобы насытиться смыслом», – прошептал Линзовщик в глубине грудной клетки, голосом, который теперь звучал не как эхо, а как скрип старых петель. «Не заходи туда, Хроматик. Это не моя работа. Это – вышестоящая инспекция».

Элиас проигнорировал его. Он посмотрел на здание театра «Альбатрос».

Театр стоял, как разбитый зуб, в ряду каменных фасадов. Не заброшенный – забытий. Даже плакаты у входа были чистыми, но пустыми: бумага жёлтая, краски выгорели, оставив только контуры, в которых Элиас попытался разглядеть цвета. Он всегда видел цвета вокруг старых вещей – охру тоски, зелень забвения, фиолетовое одиночество. Но сейчас, глядя на «Альбатрос», он видел только белое.

Не снег. Не туман. Белое.

Ахромат, который он считал побеждённым, вернулся. И он был голоднее, чем когда-либо.

– Внутри, – сказал Элиас вслух, и его голос прозвучал странно – плоско, двумерно, словно слова теряли объём, едва покидая губы. – Пять тел. Может, шесть. Я не вижу их эмоций.

Грифф повернул голову. Его глаза за толстыми матовыми очками были мутными, но зрачки сужались, пытаясь уловить то, что он не мог видеть глазами.

– Я вижу их, – прошептал Грифф. Он постучал тростью по мостовой, и звук пошёл вперёд, как радар, отражаясь от стен и возвращаясь к нему в виде силуэтов. – Стоят. Вертикально. Руки опущены. Нет… руки согнуты. Они что, молятся?

– Хуже, – Элиас пошёл к двери. – Они поют.

Внутри театр пах не сыростью, как следовало бы ожидать от здания, закрытого с лета. Он пах пересушенностью. Как старая бумага в архиве, как пустой кембрийский сланец. Воздух был наэлектризован, но не энергией – отсутствием её. Каждый шаг Элиаса отдавался глухо, словно он ходил по слою ваты, устланной поверх паркета.

Зал был маленьким – на сотню мест. Красные бархатные кресла выцвели до цвета розовой грязи, но стояли ровными рядами, словно зрители только что встали на антракт. Но не встали. Они остались.

В центре сцены, под разбитым люстровым стеклом, стояли они. Пятеро. Подростки, судя по одежде – пальто, шляпы-котелки, одетые иначе, чем следовало бы для холода. Они стояли полукругом, как хор перед дирижёром лицом к пустому пространству. Их глаза были закрыты. Не веки – они были открыты, но зрачки были зачеканены белым воском, как свечи.

И они пели.

Элиас остановился, и мир качнулся. Не физически – он потерял ориентацию в цвете. Обычно, даже в полной темноте, он видел спектр: красное пульсирование своего сердца, синие волны крови в висках, золотистые искры мыслей. Но сейчас, когда звук достиг его, всё стало белым.

Пение было без слов. Чистые гласные – «а-а-а», «о-о-о», «у-у-у» – перетекали друг в друга, создавая гармонию, которая не была музыкой. Это была структура, архитектура звука, укладывающаяся в мозгу стенами. И эти стены строились из пустоты. Слушая, Элиас почувствовал, как из его памяти начинает исчезать слово «красный». Не цвет – само слово. Он знал, что такое красное, видел его, но название стёрлось, как надпись на мокром песке.

«Это они», – Линзовщик вздрогнул внутри него, и Элиас почувствовал это как спазм в диафрагме. «Белый хор. Я был их инструментом, я был флейтой. А они – дирижёры. Они не хотят твоих глаз, Хроматик. Они хотят твоего имени».

– Заткнись, – выдохнул Элиас, и сам не понял, сказал ли он это вслух или мысленно. Он подошёл ближе. К подросткам.

Ближайший – мальчик лет шестнадцати, в сером пальто с отложным воротником – стоял неподвижно, но Элиас видел, как дрожат его веки. За белой плёнкой под ними двигались зрачки. Он был жив. Они все были живы. Но пели.

Элиас протянул руку. Он хотел коснуться плеча мальчика, остановить вибрацию. Но в тот момент, когда его пальцы оказались в сантиметре от ткани пальто, мальчик открыл рот шире.

И вышел звук.

Не громкий – концентрированный. Звук, имеющий вес и цвет. И этот цвет был белым.

Элиас отлетел назад, ударившись спиной о красное бархатное кресло. Он не упал, но ощутил что-то невыносимое – в ушах не зазвенело, в ушах замолчало. Полная акустическая пустота, после которой мозг, лишённый входящих данных, начал генерировать галлюцинации. Элиас увидел, как воздух перед ним заполнился буквами – плавающими, размытыми буквами его собственного имени, которые распадались на части, теряя черты, превращаясь в случайные линии, а затем в пустоту.

– Элиас! – Грифф схватил его за рукав, его пальцы были железными. – Отвернись! Не слушай!

– Я не слушаю, – прохрипел Элиас, чувствуя, как по щеке течёт тёплая влага. Кровь из носа. Он вытер её рукавом, и след был красным – нет, не красным. Бесцветным. Красный цвет исчез из его восприятия. Мир стал чёрно-белым, но не как старая фотография. Белым.

«Они поют тебя», – прошептал Линзовщик, и в его голосе впервые не было насмешки или угрозы. Был страх. «Они вычищают твою историю, чтобы освободить место для себя. Ты – страница, которую они хотят стереть».

Элиас попытался встать. Мир качнулся. Он посмотрел на сцену. Пятеро подростков повернули головы – синхронно, как марионетки на одной нити – и направили лица прямо на него. Их пение изменилось. Оно стало узнаваемым.

Они пели не гласные.

Они пели его имя.

Не «Э-ли-ас». Они пели его полное имя – то, которое он не произносил с детства, которое было выбито на серебряных часах, которые он носил в кармане. Они пели его так, как пишут на могильных плитах. Медленно. С выдохом на конце.

И с каждой нотой Элиас чувствовал, как что-то уходит. Не память. Хуже. Связь между воспоминаниями. Он помнил лицо матери, но не мог вспомнить, как её звали. Он помнил запах Лили, но не мог соединить его с образом.

– Я… забыл, – выдохнул он, и это были последние слова, которые он смог произнести, прежде чем язык отказался двигаться.

Грифф рванул его к выходу. Слепой инспектор двигался по эху, безошибочно находя проход между креслами, таща друга за собой. Они выбежали на улицу, в снег, в тишину, которая теперь казалась глотком чистого воздуха.

Элиас упал на колени на мостовую. Он схватился за голову. Внутри него Линзовщик дрожал, свернувшись калачиком, прячась в самом тёмном углу его сознания.

На снегу перед ним были следы. Не их. Чужие. Босые. Много – сотни следов, уходящих к театру, но не возвращающихся.

И вдруг, сквозь белый шум в голове, Элиас услышал голос. Не шёпот Линзовщика. Не голос Гриффа.

Женский. Знакомый.

Изнутри театра доносилось пение, но теперь это была одна нота – «и-и-и» – и она звучала как смех.

Как смех Миру.

– Она там, – прохрипел Элиас, поднимаясь. Его глаза за матовыми стёклами очков были широко раскрыты, но зрачки были белыми, как у подростков внутри. – Она внутри. Они её… переписали.

Грифф замер. Его трость выпала из рук, упав в снег беззвучно.

– Тогда мы идём за ней, – сказал он. – Но не сейчас. Сейчас мы бежим. Потому что если мы забудем, зачем мы здесь, мы станем следующими куплетом.

Они побежали, скользя по льду, оставляя за собой следы, которые снег тут же заметал, стирая их из истории, как будто их никогда не существовало.

В окне театра, за разбитым стеклом, на мгновение мелькнуло лицо. Белое, без глаз, с открытым ртом, из которого шёл пар.

Оно смотрело на убегающих Элиаса и Гриффа.

И продолжало петь.