Глава I. Бремя рода

Февральский вечер 1840 года окутал Санкт-Петербург влажной пеленой, сквозь которую тускло мерцали огни особняков на Английской набережной. Снег, подтаявший днем под неожиданно теплыми лучами солнца, теперь превращался в липкую кашу под копытами лошадей и колесами экипажей. Нева, скованная льдом, казалась застывшей серебряной лентой, отражавшей в своей мутной глубине огни фонарей и окон.

Особняк генерал-майора Николая Андреевича Северцева возвышался среди прочих строений как символ незыблемой аристократической мощи. Трехэтажное здание в стиле ампир, облицованное светло-желтым камнем, было украшено колоннами и барельефами, изображавшими военные трофеи. Широкие окна первого этажа светились ровным золотистым светом множества свечей, а над главным входом красовался фамильный герб Северцевых – двуглавый орел, держащий в когтях меч и лавровую ветвь.

Внутри особняка царила атмосфера торжественной строгости. Высокие потолки, украшенные лепниной работы итальянских мастеров, мраморные колонны, привезенные из каррарских каменоломен, паркетные полы из благородных пород дерева – всё говорило о богатстве и знатности рода. Стены были увешаны портретами предков в военных мундирах, а в простенках между окон стояли витрины с боевыми наградами и памятными кубками.

В кабинете генерала, расположенном на втором этаже, горел камин, бросая неровные тени на кожаные переплеты книг, занимавших всю стену от пола до потолка. За массивным дубовым столом, инкрустированным бронзой, сидел сам хозяин дома – Николай Андреевич Северцев, мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками и проницательными серыми глазами. На его лице, изборожденном морщинами и шрамами – свидетелями многих сражений, читались усталость и какая-то внутренняя тревога.

Напротив него, в кресле, обитом темно-зеленым бархатом, сидела его супруга – Екатерина Владимировна, урожденная княжна Вяземская. Женщина сорока пяти лет, она сохранила остатки былой красоты: правильные черты лица, изящную осанку, благородную посадку головы. Но в ее темных глазах мелькала та же тревога, что и в глазах мужа, и тонкие пальцы нервно перебирали кружева на рукавах платья.

– Екатерина Владимировна, – произнес генерал, откладывая в сторону документы, которые просматривал, – настало время принять решение относительно будущего Александра. Ему уже шестнадцать, и дальше откладывать нельзя.

Княжна подняла глаза на мужа, и в них отразилась целая буря чувств – материнская любовь, тревога за сына, понимание неизбежности того момента, которого она так боялась.

– Николай Андреевич, – тихо промолвила она, – неужели нет другого пути? Неужели он непременно должен служить? Вы же видите, какой он… не такой, как другие мальчики его возраста.

Генерал встал из-за стола и подошел к окну, глядя на заснеженный двор, где чернели голые ветви лип.

– Что значит "не такой"? – в его голосе звучала плохо скрываемая горечь. – Он дворянин, сын генерала, потомок славного рода. Его прадед пал под Полтавой, дед – при Бородине. Неужели он будет первым в нашем роду, кто уклонится от служения Отечеству?

– Но он же философствует, читает… вчера я застала его за изучением каких-то богословских трактатов, – в голосе Екатерины Владимировны звучала растерянность. – Он спрашивает о смысле жизни, о справедливости, о том, имеет ли человек право убивать другого человека, пусть даже врага… Разве это обычные мысли для юноши его лет?

Генерал резко обернулся, и на его лице отразилась смесь раздражения и беспокойства.

– Именно поэтому ему и нужна военная служба! Она отобьет у него охоту к пустым мечтаниям, научит дисциплине, сделает из него настоящего мужчину. Я уже договорился с полковником Мещерским – Александр будет зачислен корнетом в лейб-гвардии Гусарский полк.

– Гусарский полк… – повторила княжна, и в ее голосе прозвучала почти мольба. – Николай Андреевич, а что если…

Она не успела закончить фразу – в дверь постучали.

– Войдите, – строго произнес генерал.

Дверь отворилась, и на пороге появился высокий стройный юноша в темном сюртуке. Александр Северцев унаследовал от матери утонченные черты лица и темные выразительные глаза, а от отца – прямую осанку и волевой подбородок. Но в отличие от генерала, в глазах которого читалась твердость военного человека, взгляд Александра был задумчивым, почти мечтательным. На его бледном лице лежал отпечаток постоянных раздумий, а тонкие губы выдавали чувствительную, легко ранимую натуру.

– Вы звали меня, papa? – произнес он, останавливаясь у порога.

– Проходи, сын, садись, – генерал указал на кресло рядом с матерью. – Нам нужно серьезно поговорить.

Александр приблизился, поклонился матери и занял указанное место. В его движениях чувствовалась какая-то особенная грация, не свойственная обычным юношам его возраста. Он сел, скрестив руки на груди, и внимательно посмотрел на отца.

– Александр, – начал генерал, мерно расхаживая по кабинету, – тебе шестнадцать лет. В твоем возрасте я уже участвовал в кампании против французов. Твои сверстники готовятся к службе, изучают военное дело, а ты…

– А я читаю, размышляю, пытаюсь понять мир, в котором живу, – спокойно перебил его Александр. В его голосе не было дерзости, лишь искренняя убежденность.

Генерал остановился и пристально посмотрел на сына.

– И к каким же выводам ты пришел в результате своих размышлений?

Александр поднял глаза на отца, и в них мелькнуло что-то, напоминавшее внутренний огонь.

– К тому, papa, что мир устроен не так, как нам кажется. Что за внешней стороной вещей скрывается иная реальность, более глубокая и значимая. Что человек призван не только служить государству, но прежде всего – искать истину.

– Истину? – в голосе генерала прозвучала ирония. – А что такое истина, по-твоему?

Александр задумался, глядя в огонь камина. На его лице отразилась вся сложность внутренней работы мысли.

– Я не знаю, papa. Но чувствую, что она существует. Иногда, особенно по вечерам, когда я гляжу на звезды или читаю священные тексты, мне кажется, что я стою на пороге великого открытия. Словно где-то рядом находится дверь, за которой скрыта тайна всего мироздания.

Екатерина Владимировна невольно вздрогнула, услышав эти слова. В ее памяти всплыло воспоминание о той странной ночи шестнадцать лет назад, когда она родила Александра. Тогда ей привиделось нечто необъяснимое – серебристые врата, открывшиеся в ночном небе, и голос, сказавший: "Сей младенец будет мостом между мирами".

– Александр, – произнесла она дрожащим голосом, – ты говоришь такие странные вещи…

Юноша повернулся к матери, и в его глазах мелькнула нежность.

– Maman, простите, если я вас пугаю. Но я не могу лгать ни себе, ни вам. Во мне живет что-то, что не дает мне покоя. Я не могу думать только о балах, охоте и военной службе, как мои ровесники. Мне кажется, что у меня есть какое-то особое предназначение.

Генерал резко ударил кулаком по столу.

– Хватит! – воскликнул он. – Довольно этих мечтаний! Ты дворянин, и твой долг – служить Отечеству! Я не позволю тебе позорить честь рода пустыми философствованиями!

Александр встал с кресла и выпрямился во весь рост. В этот момент в нем проявилось что-то от отцовского характера – твердость и непреклонность.

– Papa, – произнес он твердо, – я готов служить. Но не потому, что это мой долг дворянина, а потому, что верю: истинное служение заключается в том, чтобы защищать правду и справедливость, где бы они ни находились.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился генерал.

– Я имею в виду, что, возможно, настоящая битва между добром и злом происходит не только на полях сражений. Что у каждого человека есть свое поле битвы – в его собственной душе. И победа там важнее любых военных побед.

В кабинете воцарилась тишина. Лишь потрескивание дров в камине нарушало безмолвие. Генерал долго смотрел на сына, в его глазах боролись раздражение, непонимание и какое-то смутное беспокойство.

Наконец он произнес:

– Хорошо, Александр. Завтра ты отправишься к полковнику Мещерскому. Посмотрим, как военная служба повлияет на твои… философские воззрения.

– Я готов, papa, – спокойно ответил Александр.

Он поклонился родителям и направился к двери. Но у самого порога обернулся.

– Позвольте спросить, papa… Вы сами верите в то, что защищаете? Верите, что наши войны справедливы, что наш строй – самый лучший, что всё в нашем мире устроено правильно?

Генерал долго молчал, глядя на сына. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность.

– Иди, Александр, – тихо произнес он. – Иди и готовься к службе.

Когда дверь за сыном закрылась, в кабинете повисла тяжелая тишина. Екатерина Владимировна встала и подошла к мужу.

– Николай Андреевич, – тихо сказала она, – а что если он прав? Что если действительно есть иная реальность, о которой мы не знаем?

Генерал обнял жену за плечи и притянул к себе.

– Не знаю, Катя… Не знаю. Но боюсь, что наш сын идет по очень опасному пути. Такие мысли, такие вопросы… они могут завести его слишком далеко от того мира, в котором мы живем.

– А помнишь ли ты, – едва слышно прошептала княжна, – что я рассказывала тебе о той ночи, когда он родился? О том видении…

– Помню, – так же тихо ответил генерал. – И это меня пугает больше всего.

В это время Александр поднимался по лестнице в свою комнату, расположенную на третьем этаже. Его комната мало походила на обычную спальню дворянского юноши. Вместо охотничьих трофеев стены украшали карты звездного неба, а вместо портретов красавиц – изображения древних философов и святых. Письменный стол был завален книгами: здесь соседствовали труды Платона и Аристотеля с творениями отцов церкви, сочинения немецких мистиков с русскими летописями.

Александр подошел к окну и долго смотрел в ночную тьму. Где-то в глубине души он чувствовал, что сегодняшний разговор с отцом – лишь начало чего-то большего. Что его судьба будет не такой, как у других, что ему предстоят испытания, о которых он пока не может даже догадываться.

"Мост между мирами", – вдруг всплыли в его памяти слова, которые он когда-то услышал во сне. Тогда ему приснился старец в белых одеждах, который сказал именно эти слова. "Ты будешь мостом между мирами, Александр Северцев. И путь твой будет труден, но велико будет твое предназначение".