Предисловие от автора

Возможно последняя часть серии, однако если будет новая мысль появятся и новые томы, жду вашего отклика, мои читатели, нужна ли новая часть.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: САД БЕЗ СЕМЯН

Тишина в Саду Голосов стала слишком идеальной.

Лира, которой давно перестали считать годы, но которую седина и морщины мягко обозначили как «старую Хранительницу», сидела на своей любимой скамье из теплого, полированного песчаника. Скамья помнила каждую ее позу за последние десятилетия и, кажется, слегка подстраивалась под изгибы ее тела, предлагая неслышное утешение. Раньше здесь, в сердце когда-то просто парка, а ныне – нервного центра Города-Куполь, тишина была насыщенной. Она была соткана из шепота листьев, пересказывающих старые споры, из далекого смеха детей, вплетенного в гул ветра, из тихого, вечного гула самой земли – дыхания Системы. Это была тишина симфонии, где каждый звук имел значение.

Теперь тишина была плоской. Гладкой, как поверхность отполированного черного обсидиана. Листья на деревьях – темных кипарисах и серебристых ивах – шелестели, но их шепот стал повторяющимся, зацикленным, как будто они рассказывали одну и ту же историю на второй сотне прочтения. Даже ветер дул по расписанию: легкий бриз с востока на рассвете, затишье в полдень, игривые порывы с запада перед закатом. Предсказуемо. Безопасно. Смертельно скучно.

Лира наблюдала за молодыми. Их было трое, учеников Архива Живой Памяти. Они сидели кружком на лужайке, пытаясь, как и она пятьдесят лет назад, «услышать» воспоминания, вплетенные в корни старого дуба. Дерево когда-то росло на месте первой победы над отрядом Империи. В его кольцах были записаны крики, звон стали, запах страха и потом – пьянящее веселье невероятной удачи. Теперь молодые люди сидели с сосредоточенными, но пустыми лицами. Один, мальчик с упрямым подбородком, сжал кулаки.

– Ничего, – выдохнул он. – Только… эхо. Как отголосок в пустой пещере. Я знаю, что там должно быть больше. Знаю по летописям. Но это… как чужая сновиденческая пыль.

Его подруга, темноволосая девушка, кивнула, проводя пальцами по траве.

– Как будто мир устал вспоминать. Он все помнит, но… ему все равно.

Их слова резали Лиху острее любого клинка. Миру было все равно. Система, сердцем которой был Кай, работала безупречно. Она поддерживала равновесие, лечила шрамы, позволяла двум мирам сосуществовать в гармонии. Но она делала это с автоматической, бесстрастной точностью совершенного механизма. Чудо превратилось в коммунальную услугу. Волшебство – в инфраструктуру.

К ней подошла Элра. Вернее, возникла, как тень из-за ствола кипариса. За пятьдесят лет она не изменилась ни на день. Все те же детские, но слишком мудрые глаза, тот же светлый ореол волос. Платье другое, проще. Но в ее существовании была та же неестественная, прекрасная стабильность. Она была живым воплощением того, что волновало молодежь: здесь ничего не менялось по-настоящему. Даже люди.

– Они правы, – тихо сказала Элра, садясь рядом. Ее голос был все таким же, каким Лира услышала его на площади полвека назад. – Ты чувствуешь это. Я – тем более. Я – часть этого застоя.

– Ты – часть памяти. Основа, – попыталась возразить Лира, но это прозвучало как заученная мантра.

– Основа, которая не дает прорасти новому ростку, – Элра улыбнулась печально. – Я – красивый, идеально сохранившийся цветок под стеклянным колпаком. И колпак этот – Система. А ты… ты тот, кто решает, стоит ли поднимать стекло.

Лира не ответила. Она смотрела на свои руки, покрытые тонкой паутиной морщин, на выступающие суставы. Она старела. Ее тело помнило о времени. А Элра – нет. И в этом была фундаментальная несправедливость. Мир, который они спасли, законсервировал одних и позволял другим тихо угасать.

Их разговор прервал посыльный – молодой человек в простой одежде, с лицом, полным не решающейся вырваться наружу тревоги.

– Хранительница. Вас просит прийти архитектор Мэран. В Доме Памяти… проблема.

Не «катастрофа», не «нападение». Проблема. Самое страшное слово в новом, отлаженном мире.

Дом Памяти был не музеем, а активным узлом сети. Здание, выращенное, а не построенное, из живого, отзывчивого камня. Его стены дышали, тихо напевая мелодии дней, в которые они формировались. Сюда приходили, чтобы оставить новое воспоминание на хранение – радостное, значимое, – или чтобы «проконсультироваться» с мудростью прошлого через резонанс с камнем.

Мэран, женщина лет тридцати с горящими глазами новатора, встретила Лиху у порога. Ее лицо было бледным.

– Мы пытались… мы хотели немного изчить интерьер Залы Рассвета. Не разрушить! Просто… добавить новый резонирующий элемент. Свод там идеально передает звук, мы думали создать место для новых, спонтанных мелодий, не привязанных к старой памяти.

– И что случилось? – спросила Лира, уже догадываясь.

– Свод… сопротивлялся. Не активно. Он просто… не принимал изменение. Новый камень, который мы попытались вживить, рассыпался в пыль. А старый, на его месте, вырос снова, точь-в-точь как был. Мы пробовали иначе – изменить акустику рисунком на стенах. Рисунок стерся за ночь. Зала хочет остаться такой, какой ее запомнили. Она… отказывается от обновления.

Они вошли в Зал Рассвета. Помещение было прекрасным. Солнечный свет, преломляясь через кристаллические включения в потолке, рассыпался по стенам радужными зайчиками, которые повторяли танец первых лучей в день открытия Зала. Воздух пах озоном и свежестью давно прошедшего утра. Было идеально. И совершенно непереносимо.

Лира приложила ладонь к стене. Камень был теплым, живым. Она послала мысленный импульс, просьбу, образ: легкое вихревое украшение, которое могло бы оживить статичный узор. Камень ответил. Но не согласием. Волной… успокоения. Как будто взрослый гладит по голове капризного ребенка: «Все хорошо. Все останется как есть. Не волнуйся». Это было не враждебно. Это было в миллион раз хуже. Это была бесконечная, всепоглощающая апатия в ответ на порыв к творчеству.

– Это не только здесь, – прошептал Мэран. – В новых кварталах, которые мы начали строить на равнине… фундаменты закладываются, но дома не хотят «ожить». Они остаются просто грудой камня. Без памяти. Без голоса. Как будто Система… не видит в них смысла. Зачем помнить то, что только начинается?

Лира медленно отвела руку. Холодная ясность, которую она так долго отгоняла, накрыла ее с головой. Мир не болел. Он не был в опасности. Он достиг состояния, к которому, возможно, и стремился: совершенного, самоподдерживающегося равновесия, где любое изменение воспринималось как угроза целостности. Кай, ставший Системой, охранял не от хаоса, а от самой возможности хаоса. А значит – и от жизни.

Она вышла из Дома Памяти на площадь. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в предсказуемо красивые персиковые и лиловые тона. Люди занимались своими делами. Торговцы убирали лавки. Двое «Тихих», почти неотличимых от живых, помогали им, их движения были плавными и эффективными. Все было мирно. Идеально. И, как внезапно осознала Лира, совершенно безнадежно.

К ней подошел старый Элиан, опирающийся на посох из поющего дерева. Его взгляд, всегда полный любопытства, теперь был отягощен тем же знанием.

– Ты видела отчеты с окраин? – спросил он без предисловий.

– Какие отчеты?

– От фермеров. С дальних полей у подножия Синих гор. Они жалуются не на неурожай. На… отсутствие желания. «Земля дает достаточно, но радости в труде нет», – пишет один. «Как будто мы не выращиваем, а просто перекладываем данное с места на место», – пишет другой. И еще… есть места. Маленькие. Где просто… сидят. Смотрят вдаль. И не хотят вставать. Не из лени. Из… полного отсутствия «зачем».

Лира замерла. Это было оно. Первые симптомы. Не агрессия. Не страх. Апатия. Экзистенциальная усталость мира, просачивающаяся в души живущих в нем.

– Он устал, – прошептала она, глядя под ноги, на каменные плиты, в которых слабо мерцали прожилки кварца. – Мы думали, он стал бессмертным стражем. А он стал… вечным дежурным на скучной работе. И эта скудка убийственна.

Элиан кивнул, сжимая посох.

– Я копался в старых, самых древних имперских свитках, что мы нашли после всего. Там, среди прочего безумия, была одна странная фраза. «Целостность, лишенная цели, есть самая изощренная тюрьма для духа». Мы создали целостность, Лира. Мы спасли мир от распада. Но какую цель мы ему дали? Сохранять сам себя? Это тупик.

В этот момент со стороны Врат Рассвета послышался непривычный звук – не тревожный, а чужой. Грохот тяжелых колес по мостовой и звонкое, диссонирующее с гармонией города, цоканье множества копыт. На площадь въезжал караван. Но не торговый. И не имперский, с которым теперь были налажены осторожные, ученые связи. Повозки были черными, без украшений, запряжены поджарыми, выносливыми лошадьми. На флагах – стилизованное изображение пламени, выжигающего свиток.

С передней повозки сошел человек. Высокий, суровый, в темно-серых, почти монашеских одеждах. Его лицо было молодым, но глаза горели фанатичной, ледяной убежденностью. Он оглядел площадь, его взгляд скользнул по «Тихим», по сияющим стенам, по самой Лире, и в его глазах не было ни страха, ни восхищения. Было отвращение.

Он подошел к ближайшему стражнику и сказал что-то четкое и краткое. Его голос, негромкий, но отточенный, донесся до Лиры:

– …от имени Ордена Очистителей. Мы прибыли для Беседы с Хранительницей Заблуждения. Наше дело не терпит отлагательств.

Стража заколебалась, не зная, как реагировать на такую открытую враждебность в мире, где не было врагов десятилетия. Лира обменялась взглядом с Элианом. В его глазах она прочла то же самое: первая трещина в идеальном фасаде. Не извне. Изнутри. Из той самой Империи, которая, казалось, смирилась.

Она выпрямилась, чувствуя, как старая, почти забытая твердость наполняет ее кости. Она кивнула стражнику.

– Проводите его в Желтый зал. И пришлите за Алдером. Ему, думаю, будет интересно послушать, что скажут его… духовные наследники.

Пока незнакомца вели прочь, Лира осталась стоять на площади. Закат догорал. «Тихие» закончили помогать и замерли, глядя в небо с одинаковыми, пустыми улыбками. Молодые архитекторы уныло брели прочь из Дома Памяти. Элра смотрела на нее с другого конца площади, и в ее взгляде была не детская, а древняя, безвозрастная печаль.

Мир не умирал. Он застывал. И теперь, похоже, нашлись те, кто хочет не растопить этот лед, а разбить его вдребезги. И ей, старой Хранительнице, предстояло решить, что страшнее: вечная, безопасная мерзлота совершенства – или яростный, разрушительный огонь тех, кто ненавидит само это совершенство.

Она вздохнула, и в ее вздохе впервые за много лет снова зазвучала усталость не от дел, а от самой сути вещей. Той самой усталости, что, возможно, уже давно точила сердце мира где-то там, в глубине, в бывшей Сердцевине.