Часть первая. Фундамент. Глава 1. Заказчик.

Он пришёл на закате. Или на рассвете — в мастерской не было окон, выходящих на восток, и я так и не научился различать время по теням на стенах. Важно было другое: он пришёл, а до этого его не было. Я не слышал шагов, не слышал, как открылась дверь. Просто поднял глаза от листа, и он уже стоял напротив.

Я не запомнил его лица.

Не в том смысле, что оно было скрыто или размыто. Я смотрел на него — и не мог удержать черты. Каждый раз, когда я моргал, они складывались заново. Овал то вытягивался, то округлялся. Глаза меняли цвет, но ни один из этих цветов не имел названия. Одежда была серой — но серая, как стена, на которую не обращаешь внимания.

Я подумал: «Наверное, это нормально». И перестал пытаться запомнить.

— Мне нужно здание, — сказал он. Голос звучал из-за моей спины, хотя он стоял передо мной. Я не обернулся. — Здание, в котором люди будут забывать.

Я ждал продолжения. Он молчал.

— Забывать что? — спросил я.

— Всё.

Слово повисло в воздухе. Я смотрел на чистый лист перед собой. Кончик пера замер в миллиметре от бумаги.

— Обычно, — сказал я, — заказывают дома. Или башни. Иногда — мосты. Я не строил зданий для забывания.

— Построишь.

Он не спросил. Он утвердил. Я хотел спросить, откуда такая уверенность, но поймал себя на мысли, что уже не помню, как долго стою с пером на весу. Секунду? Час? В мастерской было темно, и только лист под рукой казался светлым пятном.

— Есть условия, — сказал я. Это была обычная фраза. Я говорил её всем заказчикам, хотя сейчас не мог вспомнить ни одного.

— Камни, — ответил он. — Рабочие. Плата. Всё будет.

Он положил на стол мешочек. Кожаный, стянутый ремешком. Я не слышал звона монет.

— Посмотри, — сказал он. — Всё честно.

Я развязал ремешок. Внутри были монеты. Я держал их в ладони, пересчитывал, хотя цифра не удерживалась. Двенадцать? Тринадцать? Я закрыл мешочек.

— Хорошо.

Он кивнул. Или мне показалось. Когда я поднял глаза, его уже не было.

Я остался один с листом и мешочком.

Я взял перо и провёл первую линию. Она легла ровно, без дрожи. Я смотрел на неё дольше, чем нужно. Потом отложил перо и открыл дневник.

Дневник был толстым, в кожаном переплёте. Я вёл его для записей о заказах. Я открыл первую страницу — там было пусто. Перелистнул. Пусто. Я листал долго, может быть, слишком долго, пока не добрался до середины, где ещё оставались строчки, написанные мной.

Я написал:

«Получил заказ на здание для забывания. Заказчика не запомнил. Монеты в мешочке — двенадцать (тринадцать?). Первая линия лежит ровно».

Я закрыл дневник. На столе по-прежнему лежал мешочек. Я снова развязал его, высыпал монеты на ладонь.

Камни.

Серые, плоские, гладкие. Камни, каких много на берегу любой реки. Я пересчитал их. Тринадцать.

Я смотрел на камни и знал, что ещё минуту назад это были монеты. Я помнил их тяжесть, помнил, как они звенели, когда я перебирал их в пальцах. Но теперь это были камни.

Я подумал: «Наверное, это нормально».

Я положил камни обратно в мешочек, затянул ремешок и убрал его в ящик стола. Потом снова взял перо.

На листе была только одна линия. Этого было недостаточно. Я знал, что здание будет большим. Я знал, что у него не будет окон. Я знал эти вещи так же точно, как знал, что заказчик придёт снова — когда здание будет готово.

Я провёл вторую линию. Потом третью.

Позже, когда в мастерской стало совсем темно, я зажёг лампу. Под её светом я разглядел, что нарисовал не здание. Я нарисовал схему того, как память уходит из человека: по слоям, от внешнего к внутреннему, от имён к ощущениям, от ощущений к пустоте.

Я не помнил, чтобы рисовал это.

Но бумага была исписана моей рукой, и чернила уже высохли, значит, прошло достаточно времени.

Я закрыл чертёж другим листом и лёг спать.

Перед сном я попытался вспомнить, где родился. Не смог. Попытался вспомнить лицо матери. Не смог.

Я подумал: «Наверное, это началось не сегодня».

И уснул.

Утром (или вечером — в мастерской по-прежнему было темно) я открыл дневник. Страница, на которой я писал о заказчике, была чистой. Не стёртой — чистой, как будто я никогда не выводил на ней букв.

Я взял уголь и написал снова. Но когда я закончил, первая строчка уже начала бледнеть.

Я смотрел, как уголь осыпается, не оставляя следа, и чувствовал странное спокойствие.

Я знал, что нужно начинать строить. Рабочие придут. Камни будут. Плата уже получена — тринадцать камней в мешочке, который лежит в ящике стола.

Я не помнил, как его звали. Я не помнил, как звали меня.

Но первая линия лежала ровно, и этого было достаточно.

Глава 2. Первый камень.

Я проснулся от того, что кто-то стоял рядом с кроватью.

Я не открывал глаз — я слушал. Дыхание. Трое. Или четверо. Я не мог различить, накладывались ли звуки или их было действительно несколько. В мастерской пахло известью и мокрым камнем — запахов, которых здесь не было вчера.

— Мастер, — сказал голос. Низкий. Один.

Я открыл глаза.

Надо мной стоял человек. Я смотрел на его лицо и уже через секунду не мог сказать, какого цвета у него глаза. Карие? Серые? Я помнил только, что они были. Он ждал.

— Камни привезли, — сказал он. — Ждём вашего слова.

Я сел. В мастерской было светло — кто-то открыл ставни, которых у меня не было. Или окна. Я оглянулся: окна были. Два, выходящие на пустырь. Я не помнил, чтобы здесь были окна. Я не помнил, чтобы здесь была стена, в которой можно было сделать окна.

— Хорошо, — сказал я.

Я встал, надел куртку. На столе лежал чертёж. Тот самый, с которого я начал вчера. Я посмотрел на линии — они не изменились. Схема забывания, слои, пустота в центре. Я свернул лист и сунул за пазуху.

— Идём.

Человек повернулся и пошёл к выходу. Я пошёл за ним. Когда мы выходили, я оглянулся на стол. Дневник лежал на месте. Я хотел взять его, но передумал. Я не помнил, зачем он нужен.

---

На пустыре было холодно.

Я не знал этого места. Я не знал, как оно называется, не знал, в каком городе мы находимся. Но камни лежали ровными штабелями, и я знал, что это мои камни. Серые, плоские, гладкие. Такие же, как в мешочке, который лежал в ящике стола.

Рабочих было трое. Или четверо. Я пересчитал: трое стояли у штабеля, один подходил с лопатой. Четверо. Я посмотрел на того, кто меня разбудил. Он тоже взял лопату.

— Начинаем? — спросил он.

Я достал чертёж, развернул. Смотрел на линии. Они были правильными. Я знал, куда класть первый камень. Я чувствовал это так же, как чувствуют направление на север, даже когда не видно солнца.

— Здесь, — сказал я и ткнул пальцем в землю.

Никакой разметки не было. Я просто указал на точку в трёх шагах от себя. Рабочий кивнул и начал копать.

Я стоял и смотрел. Земля поддавалась легко, как будто её уже копали здесь. Или как будто она ждала.

---

К полудню (я понял, что это полдень, потому что тени стали короче) я записал в дневник:

«Сегодня работали четверо».

Я смотрел на строчку. Чернила не впитывались. Они лежали на бумаге тонкой плёнкой, блестели, медленно расползались. Я ждал, когда они высохнут. Через минуту они всё ещё блестели. Через пять — тоже.

Я закрыл дневник и положил его на стол. Когда я открыл его снова — через час, может быть, через два, — чернила высохли. Буквы были чёткими, но странно глубокими, как будто их не писали, а выцарапывали. Я провёл пальцем по странице — почувствовал впадины.

Бумага запомнила.

Я написал ниже:

«Закладка первого камня. Я пытался вспомнить, где родился. Не смог».

Я подождал. Чернила снова легли плёнкой, не сохли. Я закрыл дневник, убрал в ящик и вышел на пустырь.

---

Первый камень лежал на дне котлована.

Я смотрел на него, и мне казалось, что он был здесь всегда. Серый, плоский, гладкий. Такой же, как те тринадцать в мешочке.

Я спустился вниз. Земля была сырой, холодной. Я встал на колени рядом с камнем, положил ладонь на его поверхность. Камень был тёплым. Как будто его нагрело солнце, хотя солнца не было — небо затянуло тучами ещё утром.

— Мастер? — окликнул меня один из рабочих.

Я не ответил. Я смотрел на камень и пытался вспомнить.

Не дом. Не город. Не лицо. Просто место, где я впервые открыл глаза. Цвета. Запахи. Звук.

Ничего.

Я знал, что где-то должно быть это воспоминание. Я знал, что оно было — иначе откуда бы я знал, что его нет? Но я не чувствовал боли. Не чувствовал пустоты. Только лёгкое любопытство: как выглядит то, чего больше нет?

— Мастер, — повторил рабочий.

— Всё правильно, — сказал я. — Кладём следующий.

Я поднялся из котлована. На коленях остались мокрые пятна. Я смотрел, как рабочие опускают второй камень рядом с первым. Потом третий. Потом четвёртый.

Они работали молча. Я не спрашивал, как их зовут. Они не представлялись.

К вечеру фундамент был заложен. Я стоял на краю котлована и смотрел на серые плиты, уходящие в землю. Они лежали ровно, плотно, как будто их укладывали не люди, а время.

Я достал чертёж. Схема забывания начинала обретать объём.

Я сложил лист и вернулся в мастерскую.

---

Ночью я снова открыл дневник.

Страница, где я писал о рабочих, была чистой. Я перелистнул — чисто. Перелистнул ещё — чисто. Я дошёл до того места, где писал про первый камень и место рождения.

Текст был на месте. Но под ним, ровными рядами, появились линии. Не буквы — линии. Тонкие, прямые, как на чертеже. Они тянулись от края до края страницы, заполняли всё свободное пространство, заходили на поля.

Я провёл пальцем. Чернила были сухими.

Я закрыл дневник и положил его на стол.

Перед сном я попытался вспомнить, как звали рабочего, который разбудил меня утром. Я помнил его голос. Низкий. Один. Я помнил, что он стоял надо мной. Я не помнил его лица.

Я подумал: «Наверное, это нормально».

И уснул.

В темноте мастерской дневник на столе шевельнулся. Страницы перелистнулись сами — одна, другая, третья. Они останавливались на чистых листах, ждали, потом переворачивались дальше. В тишине было слышно, как бумага трётся о бумагу.

Никто этого не слышал.