Сегодня он будет спать в тепле. Уже неделю температура по ночам опускалась к нулю, и картонная коробка в заброшенном доме без окон и дверей больше не спасала от холода. Днем он еще мог отогреться в лучах уставшего за лето октябрьского солнышка, но темнота без труда отбирала эти крохи тепла, и ночь напролет он трясся внутри своей бумажной «спальни», как старая больная собака.

Но он был не стар, и больным себя не считал. Хотя с последним психиатры бы точно не согласились. Однако психиатры сидели в своих уютных кабинетах, а он был здесь, в подтаежном сибирском селе, о существовании которого большинство наших соотечественников даже не догадывается. Причем «здесь» – было единственной конкретной координатой в его мире, все остальные места Вселенной слились для него в абстрактное «там».

Со временем было чуть лучше. Кроме «сейчас» и «потом», было еще «тогда», вобравшее в себя прошлое. Вот только прошлое это пребывало в сплошном тумане. И даже когда над каким-то его отрезком проглядывало вдруг солнце, он просматривал эти обрывки воспоминаний, как кино о ком-то ему незнакомом и не очень интересном. Правда, когда в нечастых видениях возникало лицо красивой молодой женщины, он морщился, как от зубной боли, и даже пытался прогнать его, махая руками и вертя головой. Видение милосердно пропадало. Но не всегда, и в такие минуты он сжимался в комок, хлюпал носом и тихо поскуливал, оплакивая оставшуюся в «тогда» большую любовь.

А ведь он даже имени ее не помнил. Да что там – он и свое имя вспомнить не мог. Зато память сохранила момент его появления в этом новом, свободном от прошлого мире. Ощущение ваты в ушах, тонкий свист в голове и боль, пронзающая мозг раскаленной спицей. И клочок последней здравой мысли: «…теперь она точно меня бросит».

Он помнил, как какие-то люди похлопывали его по плечу – «не переживай, найдешь другую работу». Как миленькая девушка, похожая на мышку, жалостливо бубнила: «Да что ж ты так расстроился, дело житейское, не ты первый, не ты последний», – и всё просила поставить подпись. Вот только руки его не слушались, и в конце концов она сама чиркнула за него в какой-то бумажке и выдала ему пачку цветастых фантиков с циферками 1000.

Помнил, как уже в коридоре другая девушка со словами: «Да ты что, по улице так идти собрался?!» забрала эти фантики и сложила их в его барсетку. «Не садись за руль в таком состоянии! Вызови такси…» И хотя он уже не понимал смысла слов, ему показалась приятной такая забота, но вместо «спасибо» у него получилось только «мммммм», и он просто кивнул ей.

Ему вдруг стало нестерпимо жарко, и он поспешил на улицу. Шел потом неведомо куда и на какой-то тенистой аллее опустился на скамейку, кособоко прислонясь к спинке.

Окажись с ним рядом врач, он бы, скорее всего, диагностировал микроинсульт. Предупредил бы об опасности его перенесения на ногах и назначил лечение. И вылечил бы. Но не случилось рядом врача, а случилась бабка с юркими глазками. Даже и не бабка, а так – сильно пожилая и очень приметливая тетка. Такая не могла не заметить ни прилично одетого, но явно поддатого молодого мужчину, ни его дорогую барсетку.

Воровато оглядевшись и убедившись, что никто из редких прохожих не обращает на них внимания, тетка присела рядом и участливо зачастила: «Ох, милок-милок, где ж ты так набрался? Что, плохо? Аль как? Чего молчишь-то? Давай, скажи, чай не чужие…»

Не учуяв ожидаемого алкогольного амбре, тетка брезгливо скривилась – наркоман. И слегка струхнула: чего ожидать от этой публики, она не знала. Однако алчность возобладала, и пулемет застрочил снова: «А я тебя ищу-ищу, все дорожки уж оббегала, все телефоны обзвонила. Ну разве ж так можно? Пожалел бы матушку, чай одна она у тебя». Руки «матушки» тем временем обшарили карманы, наткнулись на паспорт. И в спектакле появился новый персонаж. «А жена-то, Инночка, как расстроится, а? О ней бы подумал, коль маму-то не жалко!»

«Инна. Бросит, теперь точно бросит!» – прилетевшая откуда-то мысль отозвалась новой вспышкой боли в голове, и он сдавленно замычал, схватившись за ноющий затылок. Но помощь пришла откуда не ждали – тетка, добившись наконец хоть какой-то реакции, подхватила его под руку и потащила вдоль по аллее. «Ага, дошло всё-таки! Понял, как нехорошо родных-то обижать? Ну, пойдем-пойдем, давай, вот так, по шажочку и домой…» Теткина болтовня и движение выдули из головы болезненные мысли как сквозняком, и он с покорностью теленка поплелся «домой».

Прохожие сочувственно оглядывались на пожилую мамку с великовозрастным сынком-выпивохой. Но тут же о них и забывали, спеша по своим делам. Большие города не терпят долгих сопереживаний…

Тетка с «сыном» тоже спешила. Но не домой, а на вокзал. По пути надо было заглянуть к знакомому в «быстроденьги», где, по моментально сложившемуся под седой шевелюрой плану, можно было оформить на паспорт недотёпы большой кредит. Пискнувшая было на задворках души совесть была придавлена праведным «так им, наркоманам, и надо!». Ну, а после следовало усадить невменяемого мужика в поезд дальнего следования и вручить его судьбу провидению.

С кредитом всё сложилось лучше некуда, и тетка уже рисовала в уме картинки, как она с сыном, настоящим, горячо любимым, заходит в автосалон и произносит заветное: «Выбирай!». А на выуженные из барсетки олуха сто с лишним тысяч можно будет шикарно обмыть покупку и съездить с подругой на море – ммммм, красота…

«Мммммм…»

– Ну что ты мычишь, а? Дурачок ты эдакий… – грядущее счастье размягчило тетку, и она даже почувствовала симпатию к этому малохольному, попавшемуся ей, как выигрышный лотерейный билет. – Чего? Ну чего? Ты не в туалет ли хочешь, милок?

Он закивал в ответ, и тетка препроводила его к вокзальному туалету, напутствуя словами: «Ты смотри там, не обделайся в штаны сдуру-то, в вагон обгаженного не пустят!» Не обделался. Как пользоваться туалетом, он, как оказалось, не забыл. А потому и был без проблем посажен в плацкарт до Абакана. Ближе отправлять было страшно, дальше – жалко денег. В вагон «мамка с сыном» забрались первыми. Ей совсем не хотелось, чтобы пассажиры раньше времени распознали в попутчике невменяемого и, чего доброго, подняли бы скандал. Избавив несчастного не только от денег и паспорта, но и от телефона, тетка заставила его подняться на верхнюю полку и приказала: «Слезай отсюда только когда в туалет приспичит, понял, бестолочь?!» Дождавшись кивка в ответ, тетка пошла было к выходу, но вдруг, в порыве непонятного ей самой милосердия, вернулась и сунула ему в карман несколько мятых соток. «Ну, храни тебя Бог, дурачок…» И тут случилось странное – немтырь вдруг очень внятно произнес полную чепуху: «И тут четыре колеса. Зато на бензин больше тратиться не придется».

Отчего-то тетку слова эти покоробили, и, передернув плечами, она пробормотала: «Конечно, поезд же, какой тут бензин». И припустила к выходу.

Состав беззвучно тронулся, а перрон, семенившая по нему тетка и сам мегаполис навсегда остались в «тогда». Он еще провожал ее взглядом, но в мыслях его уже не было ни этой вороватой прохожей, ни сказанных им самим странных слов. Собственно, и мыслей-то никаких не было. Он бездумно смотрел на проносившиеся за окном картинки, засыпал, снова просыпался и снова смотрел…

Пассажиры с соседних полок пробовали с ним заговорить, но, не получив ответа, оставляли «чудака» в покое. До конечной станции никто из них не ехал, попутчики то и дело менялись, и ни один из них не усмотрел, что нелюдимый мужик в их плацкарте явно не в себе. В туалет он выбирался, когда все вокруг засыпали. Сходить в вагон-ресторан ему в голову не приходило, и наказ не спускаться с полки он исполнял исправно, несмотря на то, что совсем не помнил, кто так распорядился.

***

Удивительно, но и обобравшая его тетка о своей жертве не вспоминала. Вот счастливая особенность психики – не помнить зла, тобою сотворённого…

Когда новенькая «Веста», уворачиваясь от вылетевшей в лоб иномарки, слетела в глубокий кювет, тетка, сидевшая в пассажирском кресле, исступлённо твердила два слова: «Божечка, помоги!» Перевернувшаяся несколько раз машина превратилась в металлический рулет. В рулет, набитый переломанными костями и порванными сухожилиями, превратился и водитель. Но он всё-таки выжил, и даже со временем смог двигать руками. Выжила и его мать, причем пожилая женщина отделалась лишь испугом и парой ушибов. «Под счастливой звездой родилась», – говорили знакомые. Вот и инвалидность сыну без проволочек оформить смогла, и даже дорогую инвалидную коляску выбить сумела. Взгромоздившись в нее в первый раз, калека произнес: «Ничего, мам, видишь, и тут четыре колеса. Зато на бензин больше тратиться не придется». Женщина поежилась, как от озноба, и зарылась мокрым от слез лицом в волосы сына. Она не вспомнила, что уже слышала однажды эти слова. И лишь повторяла снова и снова: «За что, Господи, за что?..»

***

«Мужчина, вы вообще нормальный? Сколько раз повторять? Выходите!» – возмущенной проводнице удалось наконец выпроводить из вагона заторможенного пассажира с верхней полки.

Столица Хакасии встретила его с прохладцей. В прямом смысле. Ранним утром в середине августа в Сибири уже чувствуется приближение осени, и он, по-птичьи втянув голову в плечи и обхватив себя руками, побрел по опустевшему перрону к выходу в город. Кордон из скучающей хакасской полиции он преодолел без остановки и тут же попал в окружение назойливых таксистов. «Черногорск!», «Саяногорск!», «Кызыл!»… «Друг, по городу? Поехали, недорого…» Учитывая его душевное состояние, стоит ли удивляться, что через минуту он уже сидел в машине «друга»? Как не удивительно и то, что, проехав сотню метров, он под аккомпанемент отборного мата машину покинул. Трудно наладить диалог с таксистом, отвечая на вопрос «Куда едем?» только одним словом: «Туда».

Так вышло, что в первые дни, когда в нем еще можно было угадать «цивилизованного», хоть и попавшего в переделку, человека, он не привлек к себе внимания ни одной сердобольной души. Ну, а потом стало поздно. Его приютил «параллельный мир». В бомжачьем сообществе он обрел кров и пищу, растоптанные кроссовки вместо туфель, затертую ветровку вместо пиджака и шрам на брови за право остаться в собственных штанах (брюками сие назвать было, увы, уже невозможно).

Но вы ошибетесь, если решите, что окружающие были с ним чрезмерно жестоки. Драка за штаны стала чуть ли не единственным примером рукоприкладства по отношению к нему. «На душе гадско, будто щенка или ребенка отпинал…» – каялся поутру любимой подруге предводитель местного «дворянства». И постановил: балбеса никому не трогать, ибо убогого обижать грешно. Это, конечно, не избавило его от мелких тычков в борьбе за лучший кусок, но обществу «свободных душой и телом» он пришелся по нраву за незлобивость и потешное тугоумие.

Трудно сказать, как сложилась бы его судьба в этой веселой и не обремененной законопослушанием компании, однако случай распорядился по-своему.

Набеги на прилегающие к городу дачные общества в период созревания урожая считались делом незазорным не только среди бомжей и прочего «асоциального элемента», но и среди людей вполне благополучных. Дело в том, что большая часть участков была заброшена хозяевами, а сады плодоносили и без людского пригляда – так не пропадать же добру. Вот и снаряжались горожане целыми семьями в походы за ягодой и фруктами. И порой так «увлекались», что собирали урожай и на дачах неброшенных.

Были и такие, кто целенаправленно обирал дачников, вычищая всё до последней картофелины или помидорины. Однако бомжи, как правило, этим не грешили. И не от благородства души, а просто потому, что без машины упереть тяжелые мешки было нереально.

Но в этот раз соблазн был уж очень велик. По соседству с брошенным участком на ухоженной даче сияли на солнышке такие красивые яблоки! Продай их – и шмурдяком на пару дней компания обеспечена. «Балбесу» приказали продолжать промысел в одичавшем саду, а сами щеманулись через забор и стали набивать рюкзаки. Да вот беда, отвернулась воровская удача – нарисовался… нет, не хозяин дачи, страху пожилой мужчина на них не нагнал бы. Подкатил с молодой супругой и огромным ротвейлером хозяйский сынуля-амбал.

«Балбес, беги!!!» – взревел атаман и бросился наутек. За ним, побросав добычу, припустила огородами и вся шайка. «Балбес» тоже побежал, но побежал там, где удобнее – прямо по дороге. Услышав сзади резкое: «Батый, рви!», он оглянулся и увидел устремившийся к нему комок мышц. Страх прибавил ему скорости, но не сообразительности. Перепрыгнуть через забор он не догадался и вскоре был сбит с ног налетевшей могучей собакой.

Обхватив руками голову, бродяга замер в ожидании расправы. Он отчетливо слышал, как истошно орут сороки, как утробно порыкивает пёс, слышал тяжелый топот подбегавшего хозяина собаки. Не слышал он только одного – собственного шепота скороговоркой: «Господи, Господи, Господи…»

Ротвейлер с силой ткнулся мордой ему в руки, но «рвать» не торопился, и поверженный робко взглянул на зверя. Батый смотрел на него внимательно и тяжело, как это умеют делать крупные собаки, но нападать, похоже, не собирался. В отличие от своего пышущего яростью хозяина.

«Батый, ты чё?!! Ату, куси его!» – орал детина, подбегая. И с разбегу вогнал кроссовку в бок незадачливого бомжа. Тот охнул и закашлялся, убрав руки от головы и хватаясь за ребра. А пёс зарычал, оскалился и сделал движение в сторону… хозяина!

«Э-э-э, Батый!! Да ты чё, ты на кого?!! Да я тебя…» – мужик в растерянности переводил злой взгляд с собаки на бомжа, не зная, кого пнуть следующим, когда раздался женский крик: «Антон, не трогай его!». Этот крик возымел на амбала магическое действие, ярость вышла из него с громким сопением, как воздух из воздушного шарика.

Бросив короткое «за мной», он побежал к машине, явно намереваясь перехватить остальную банду там, где его маленькая и хрупкая жена не встанет на защиту воришек. Хлопнула дверца, взревел мотором и затих, быстро удаляясь, джип.

Он поднялся на ноги, морщась и потирая отбитый бок, и увидел перед собой миниатюрную, как Дюймовочка, блондинку. Молодая женщина смотрела на него с жалостью и, как ему показалось, лёгким укором. Вложив ему в руку тысячную купюру, она тихо попросила: «Не воруйте».

«Не буду», – ответил он машинально. И, вдруг подавшись к ней и внимательно вглядевшись в её добрые серые глаза, словно что-то в них открыл, добавил непонятное: «Никто не будет. У вас».

Она слегка отпрянула. Во взгляде ее промелькнули тревога и сомнение. Он почувствовал, что чем-то напугал свою спасительницу, но не понял чем и, прошептав «простите», поплёлся по дороге, сам не зная куда. А женщина ещё долго смотрела ему вслед, и только когда он скрылся за поворотом, вернулась на дачу со странным ощущением – то ли потери, то ли обретения.

***

«Дюймовочка» никогда не задумывалась, да и не замечала даже, что её перестали обсчитывать в магазинах, обвешивать на рынках. Она ни разу не стала жертвой карманников или мошенников, а великолепные яблоки в перешедшем им по наследству саду доставались теперь только хозяевам.

И даже когда в заграничном туре во время выхода на экскурсию у всех пассажиров их автобуса обчистили оставшийся в салоне нехитрый скарб, её с мужем вещи остались в неприкосновенности.