1. Лика

Всегда есть три слоя реальности, и я научилась существовать между ними, словно призрак, застрявший в липкой паутине собственного безразличия. Первый слой – это мир звуков, приглушенных и покорных: равномерное гудение систем вентиляции, похожее на дыхание спящего зверя, щелчок включения диктофона, металлический скрежет инструментов, лязгающих по краю стального стола, мой собственный голос, монотонный и лишенный всяких эмоций, перечисляющий сухие факты, которые не могут никого обидеть или оскорбить, потому что они всего лишь факты, биологические заключения, не обремененные грузом чьей-то прерванной жизни.

Второй слой – мир запахов. Он более навязчивый и проницаемый: едкий дух антисептика, который никогда до конца не перебивает сладковатую вонь разложения, запах старой крови, похожий на ржавчину, и холодный, безжизненный аромат стали и кафеля, который въедается в кожу и волосы, становясь твоей личной аурой, невидимым щитом от мира живых, теплых и пахнущих пищей, парфюмом и потом.

Но самый главный, третий слой – это мир тактильный, тот, что у меня под кончиками пальцев, защищенных тончайшей латексной перчаткой, второй кожей, которая стала единственной допустимой границей между мной и тем, что было когда-то человеком; это текстура остывшей плоти, упругая и странно податливая, шероховатость засохшей крови на краях рваной раны, хрупкость ребер под пилой, гладкость отполированного временем и прикосновениями скальпеля. Я жила в этом третьем слое, потому что он был прост, предсказуем и не требовал ничего, кроме точности движений и чисто технического, почти хирургического любопытства, он был моей крепостью, моим опиумом, который позволял забыть, что под моими пальцами лежит не объект, а чья-то трагедия, чье-то разбитое будущее.

Именно в этом третьем слое я и находилась, склонившись над телом Джона Доу, мужчины средних лет, выловленного из реки три дня назад, чья кожа приобрела молочно-серый, восковой оттенок, а черты лица расплылись от воды и времени, превратившись в безвольную маску. Мой скальпель аккуратно рассекал кожу на груди, обнажая подкожную клетчатку, и я диктовала в микрофон, прикрепленный к потолку: «…видимых признаков насильственной смерти не обнаружено, вероятная причина – утопление, пробы воды из легких направлены на анализ…»

Голос был не мой, а какого-то робота, запрограммированного на констатацию очевидного, и это было безопасно, это было расстояние, которое я сама и создала, чтобы не сойти с ума в этом царстве вечного молчания. Но сегодня что-то было не так. Сегодня мои пальцы под перчатками странно потели, а в ушах стоял едва уловимый, высокочастотный звон, словно кто-то на другом конце вселенной настроил камертон именно на мою нервную систему. Я попыталась игнорировать это, списав на усталость, на бессонную ночь, на тягостные мысли, которые, как назойливые мухи, кружили где-то на периферии сознания, но они не улетали, они жужжали все громче, и сквозь их гул пробивалось воспоминание – обрывочное, болезненное, как заноза в памяти: ослепительно-белая вспышка, от которой закипала кровь в жилах, резкий, химический запах озона, наполняющий легкие до самого дна, и чувство падения, бесконечного, стремительного падения в черную, бездонную шахту, из которой нет возврата.

Это был удар током, тот самый, что случился две недели назад со старой, неисправной лампой, удар, который должен был убить, но почему-то пощадил, оставив после себя лишь это странное, тревожное эхо, эту трещину в моей привычной, стерильной реальности. Я покачала головой, пытаясь отогнать наваждение, и сделала еще один надрез, но рука дрогнула, и лезвие вошло глубже, чем нужно, и я снова почувствовала тот запах – озон и паленую плоть, свою плоть, и мне показалось, что по спине пробежал разряд того самого, проклятого электричества.

Внезапно дверь в патологоанатомическое отделение распахнулась, впустив вихрь чуждой этому месту энергии – запах пота, дешевого табака и городской пыли. Вошел он. Новый, как мне сказали, опер, приставленный ко мне куратором по какому-то свежему делу. Марк Штерн. Я видела его мельком в коридорах – высокий, угловатый, с лицом, на котором усталость и цинизм высекли свои неизгладимые письмена, а в глазах стояла такая пустота, будто он оставил свое лучшее "я" где-то на другом конце города, в какой-нибудь залитой кровью и отчаянием квартире.

Он кивком ответил на мое безразличное приветствие, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне, по столу, по телу, и я почувствовала странное раздражение – он был вторжением, он был живым, дышащим напоминанием о том мире, от которого я так тщательно отгородилась.

– Танатова? – произнес он хриплым, прокуренным голосом. – Для тебя работа. Свеженький. ДТП, вроде бы. Но есть нюансы.

Он говорил коротко, отрывисто, будто экономя слова, будто каждое из них давалось ему с трудом. Я лишь кивнула, снимая окровавленные перчатки и выбрасывая их в желтый бак для опасных отходов, этот жест был для меня ритуалом очищения, символом перехода от одного мертвеца к другому, и мы молча прошли в соседний зал, где на таком же стальном столе лежало другое тело – молодой мужчина, двадцать пять, не больше, лицо его было обезображено с одной стороны, но другая сохранила остатки былой, почти мальчишеской привлекательности.

– Виталий Кожевников, – отбарабанил Штерн, закуривая прямо в помещении, игнорируя все правила. – Нашли под колесами своего же автомобиля. Вроде бы выпал на повороте, ударился виском. Но… – он сделал паузу, выпустив струю дыма в мертвый воздух. – Но он был слишком трезв для такой глупости. И слишком опытный водитель. Осмотри его, ладно? Мне нужны факты. Только факты.

Его тон был вызывающим, он как будто проверял меня, испытывая на прочность, и это задело меня за живое, заставило вновь почувствовать себя не просто экспертом, а частью чего-то большего, частью механизма, который я давно считала сломанным и ненужным.

Я натянула новые, чистые перчатки, ощущая прохладную упругость латекса на коже, и приблизилась к телу. Штерн отошел к стене, прислонился к ней и продолжал курить, его присутствие было плотным и неудобным, как тесная обувь.

Я начала стандартный осмотр, диктуя в микрофон свои наблюдения: «…множественные ссадины на лице и руках, соответствуют падению на асфальт… перелом височной кости…».

Все говорило в пользу версии о несчастном случае. Но что-то цепляло, какая-то деталь, невидимая глазу, щекотала подкорку, шепча, что все не так просто. И тогда я решила проверить реакцию зрачков, чисто механически, по привычке. Мои пальцы в тонких перчатках коснулись его холодных век. И мир взорвался.

Это был не белый свет. Это был вихрь. Резкий, обжигающий кадр, врезавшийся прямо в мозг. Не картинка, а какофония чувств, обрушившаяся на меня с такой силой, что я физически почувствовала тошнотворный толчок где-то в районе солнечного сплетения. Визг тормозов, не своих, а чужих, пронзительный, разрывающий барабанные перепонки, идущий сзади.

Ослепляющий, агрессивный свет фар в зеркале заднего вида, приближающийся с неумолимой, хищной скоростью. Резкий, панический поворот руля. Ощущение потери контроля, когда тонна метала и пластика перестает слушаться и начинает жить своей, безумной жизнью. Физическое чувство удара, не спереди, а сбоку, сокрушительного, ломающего ребра, заставляющего внутренности сжиматься в тугой, болезненный комок.

И вкус. Соленый, медный, отвратительный вкус крови, хлынувшей в рот из разбитых губ и разорванных сосудов. Я закричала. Или это кричал он? Я не знала.

Я отшатнулась, споткнулась о ножку стола и рухнула на холодный, липкий кафель, дико хватая ртом воздух, который не хотел наполнять легкие. Перед глазами все еще плясали эти фары, эти два ослепительных глаза, несущихся прямо на меня, на него, это было одно и то же.

– Танатова! – чей-то голос, кажется, Штерна, пробился сквозь оглушительный гул в ушах.

Его руки, сильные и шершавые, подхватили меня, усадили на стул. Я вся дрожала, как в лихорадке, не в силах остановить эту мелкую, унизительную дрожь, пробивавшуюся из самого нутра.

– Что с тобой? – его лицо было близко, и в его глазах я увидела не насмешку, а странную, настороженную озабоченность.

– Он… его не сбили, – прошептала я, сама не веря тому, что говорю. – Его подрезали. Специально. Он видел… фары. Сзади. Потом сбоку. Он пытался увернуться…

Я не могла говорить дальше, слова застревали в горле, перекрытые тем самым вкусом крови. Штерн смотрел на меня не отрываясь, его циничное выражение лица сменилось непроницаемой маской, за которой копошилось что-то острое, живое, голодное.

– Ты это откуда знаешь? – спросил он тихо, почти беззвучно.

Я просто покачала головой, не в силах объяснить, не в силах даже подумать об этом. Я знала. Вот и все. Я это видела. Я это чувствовала. Это было не знание, это было воспоминание, чужое, насильно вживленное в мой мозг. Он не стал настаивать. Штерн помолчал, все так же пристально глядя на меня, а потом произнес всего одну фразу, которая прозвучала громче любого обвинения или вопроса: «Интересно». И в этом слове было столько смыслов, столько возможных путей, что мне стало еще страшнее.

Вечером я сидела у себя в квартире, в полной, оглушительной тишине, и эта тишина была налита свинцом, она давила на уши, на виски, на сознание. Я отключила телефон, задернула все шторы, отсекая назойливый, безучастный свет фонарей с улицы. Мои руки все еще дрожали. Я налила в стопку коньяка, мои пальцы сжали хрусталь так сильно, что казалось, он вот-вот треснет, я выпила залпом, ощущая, как по пищеводу разливается жгучая, обжигающая волна, но она не могла прогнать холод, который сидел глубоко внутри, в костях, в самых потаенных уголках души.

Это была не галлюцинация. Слишком ярко, слишком реально, слишком физически. Это было что-то другое. Что-то сломалось во мне после того удара током, какая-то важная предохранительная скоба, и теперь дверь в чужую смерть была распахнута настежь, и я была вынуждена заглядывать туда каждый раз, когда моя кожа касалась кожи мертвеца.

Я посмотрела на свою кошку, Маркизу, которая сладко спала на диване, свернувшись белым калачиком, ее бока мерно поднимались и опускались в ритме безмятежного сна. Мне дико, до боли в груди, захотелось прикоснуться к ней, почувствовать тепло ее шерсти, услышать ее мурлыканье, подтвердить, что я еще здесь, в мире живого, теплого, настоящего.