Вылезет, вылезет окаянная. Надо ее ногой по башке двинуть.
Бывает у меня такое, дочитал/ дослушал книгу (когда фильмы смотрю, то там, прям во время просмотра, отчего и слышу на это - «опять полезла»), и, да… любопытство.
В общем, ловите, ключевое об авторе, и получается, что ключевое, по книге:
Из-за частых конфликтов с властной матерью (которую он изобразил позднее в романе «Гадюка в кулаке») в отрочестве он несколько раз сбегал из дома, пока в 20 лет не покинул семью окончательно.
Остается гадать, насколько мадам Резо «приукрашена»… Ну и ладно о том.
А продолжить я хочу письмом сына к ненавистной матери, к мадам Резо:
Ну, здравствуйте, дорогая мамаша.
Как живете вы, в нашем Хвалебном, с папашей?
Кого сейчас – препарируете? Ни меня, ни братьев нынче нет, у вас под надзором.
Кого дрессируете?
Над кем издеваетесь?
Или, это только к нам была такая ваша ласка за то, что мы посмели родиться?
Знаю, что не ответите. И не жду.
А потому и письмо я это сожгу, пустив пепел по ветру, ибо, доставлять вам удовольствие тем, что, я как-то думаю о вас…
Умри уже, наконец.
Ваш сын – Жан.
(письмо мне навеяла книга)
А еще, Rammstein с их нетленкой про Маму, угу, вспоминается.
У попа была собака… был добрее он. Ибо любил.
Мадам Резо, она не любила своих детей, пусть и был у нее и средь троих ее сыновей, свой любимчик.
Сыновья:
- Фердинанд. Фредди или Рохля.
- Жан. Хватай – глотай.
- Марсель же носил кличку Клотед, тот самый любимчик.
Старшим, может и повезло, что их бабка по отцу, в свое время, отняла их от матери.
Что-то там говорилось про молоко, которое разбавлялось грязной водой, что в бутылочках.
Так вот, с 4 до 8 лет, Жан, который был младше старшего на год – был святым. Так он сам о себе говорил.
А еще говорил, что какова была компания – таким был и я.
Именно Жан и придушит, еще в детстве – гадюку одну, не испугавшись оной.
Жили они в Хвалебном:
«Хвалебное» в течение двух с лишком столетий служило местопребыванием семейства Резо. Это скопище построек, началом которого явилась, вероятно, пекарня, стало в конце концов неким подобием замка. От хаотичности, если не от претенциозности, его спасал фасад, в жертву которому была принесена разумность расположения внутренних помещений; словом, «Хвалебное» характерный образец лжезамков, столь любезных сердцу старой буржуазии. Старинные семейства в наших местах страдают не меньше, чем женские монашеские общины, закоренелым пороком — и те и другие обожают строиться. Наши крестьяне, близкие родичи бретонских крестьян, ограничиваются тем, что прикупают землицы — если есть возможность, округляют свои поля. Самые богатые из них разве что позволяют себе построить прочный хлев из добротного камня, а камень — редкий у нас строительный материал, его доставляют из Беконской каменоломни, и перевозка обходится недешево. Но наши буржуа, по-видимому, чувствуют потребность нагородить побольше бесполезных комнат — соответственно количеству гектаров земли, на которые распространяется их право взимать поборы и охотиться на дичь.
Жили в краю, который был самым отсталым во всей Франции.
В недозамке их, не было ни отопления, ни каминов для дров, жилище – пригодное лишь для летних каникул… да и пища – крестьянской была, но зато – Буржуа, из-за чего и раз в год проводились гулянья с размахом, с приездами разных гостей, чтоб потом год до нового пиршества, впроголодь жить; больше всего экономя на прислуге, на детях.
Первое, что потребовала мадам Резо по приезде, а жила она до этого, с мужем и младшеньким, в далеком Китае, так это - отобрать теплые одеяла у сыновей и наголо их обрить, да и законы свои возвела:
Даже к самым драконовским законам всегда можно примениться. Наша мать, которой по ее натуре очень подошла бы должность надзирательницы в женской каторжной тюрьме, взяла на себя обязанность следить за строжайшим выполнением своих предписаний и постепенно обогащала их новыми чрезвычайными декретами. Мы уже привыкли к духу недоверия, освященного религией подозрительности, которая окружает все действия христианина и подкапывается под каждое намерение этого потенциального грешника. Подозрение мадам Резо возвела в догмат. Ее запреты, усложненные многообразными толкованиями и вариантами, превратились в настоящую сеть заграждений из колючей проволоки.
Кстати, чуть не забыла про еще одну цитата, которая была про Китай:
Китай это очень далеко, но, кажется, я в детском возрасте и мысли не допускал, что материнское сердце может быть еще дальше, нежели Шанхай.
Но, что я про мать да, про мать, был же у них и папаша, ну как был:
Сущность моего отца можно определить в двух словах — бездеятельный Резо. Остроумия больше, чем ума. Больше тонкости, чем глубины. Большая начитанность и поверхностные размышления. Большие познания, мало мыслей. Фанатичность убогих суждений иной раз заменяла ему волю. Короче, один из тех людей, которые никогда не бывают сами собой и всецело зависят от обстоятельств, — людей, сущность которых меняется на глазах, лишь только меняется окружающая обстановка, и которые, зная это, отчаянно цепляются за привычную обстановку. Внешне папа был неказист — низкорослый, узкогрудый, немножко сутулый, как будто его тянула к земле тяжесть собственных усов. Ко времени нашей с ним встречи у него еще не было седины, но он уже начал лысеть. Он вечно жаловался, страдал мигренями и постоянно глотал аспирин.
Такой себе господин. Чего-чего, а уважения он не заслуживает.
Допускать то, что творила его женушка… это ведь и его были дети.
Наставники не выдерживали, в то время как он… ему бы барышней родиться.
Знаете, какой был у них, у кровинок их, любимый глагол, глагол который те любили спрягать?
Я тебя ненавижу
Ты меня ненавидишь
Он ее ненавидит
Мы будем друг друга ненавидеть
Они друг друга ненавидели.
А тут, другая песенка из другой французской книги вспоминается, про другую буржуазную семейку:
Я тебя ненавижу, и ты ненавидишь меня, но я знаю, теперь, нам с тобой – не расстаться. На любое движенье твое, на любые слова, лишь один есть ответ – отвращения гримаса.
Говорить, о том, что еще творилось там, в этом Хвалебном… за сим, сами.
Скажу лишь, что к финалу, книга заиграла для меня яркими красками, когда…
Знаете, сейчас, почти с каждого утюга вещают о том, как сыновья на самом деле зависимы от своих матерей, и что если они их не прощают, за какие-то там свои детские обиды, то жизни, нормальной такой жизни, уже с другой женщиной, женщинами… не получится. Ибо, пока не отпустишь ты этого змея, по ветру…
Ибо, как можно любить, доверять другой женщине, если к той, главной… - жгучая ненависть?
Про это все, про отношение к женскому полу и далее… вот оно, в книге… на ладони:
Все, что было любезно сердцу моей матери, навеки стало ненавистным для меня.
И про ум, что короток и про то, что женщина это просто сосуд для мужчины…
Книга, между прочим – первая, вторую я уже нашла, там же и третья.
Так что, послушаем. Николай Козий ее ну очень медленно начитал.
P.S.: под занавес, вам, загадка:
- угадайте, кому адресована самая первая цитата в моем отзыве.
?
