Глава

Краткая предыстория (для тех, кто не знаком с миром книги).

Эрн — в прошлом воин, всю свою взрослую жизнь воевал. Когда потерял в пожаре жену и сына, вместе с верным другом и соратником Гарольдом, тоже потерявшим семью, оставил Швецию, отправившись на север Руси. Там вместе с поморами уплыл на край света, но спрятаться от душевной боли так и не смог.

Осел в небольшом городке среди лесов, где стал должником. Узнав о таинственном подземном городе с несметными богатствами, вопреки предостережениям и дурным слухам ринулся в путь в глухие леса. Молва гласила: никто из воинов-смельчаков, осмелившимся пойти за сокровищами, не возвратился — все сгинули, кроме одного, безногого. Эрн разыскал его, решив, коль жизнь ему более не мила, то пусть будет как будет. Тот послал воина к белому деду: когда-то таинственный старик, живший в лесной глуши, спас и выходил беднягу. Он не только знал путь к заброшенному городу, но и часто посещал его.

Эрн разыскал старика, сдружился с ним и увлёкся жизнью в лесу, полной чудес и дивных рассказов странника о прошлом своём. Мысль о несметных богатствах, спрятанных в подземельях среди глухих лесов, отошла на второй план…

* * *

Уж третий год пошёл, как Эрн жил в глуши с таинственным шаманом…

К середине осени дедушка Мо и Эрн решили сходить на горную гряду — к востоку от их лесной избушки. На гряде росла очень редкая целебная травка, которую Мо ласково называл светёлкой, бережно собирал, сушил особым образом, а потом относил людям в далёкое племя кайчей. Для народа племени он был шаманом. Собирать травку следовало до первых снегов.

Путь к каменной гряде должен был занять несколько дней.

В первый день шли через разросшиеся кустарники — так короче, — но приходилось то и дело работать длинными изогнутыми ножами-кусторезами. К вечеру изрядно устали — на опушке леса устроили привал.

— Главное — успеть вернуться до первых снегов, — с облегчением выдохнул дедушка, снимая тяжёлый походный мешок со спины, — иначе светёлка сбросит свою силу в землю.

— А почему светёлка? — обратился воин; он уже лежал на куче хвороста, устремив взгляд в быстро темнеющее небо. — И от какой хвори эта травка помогает?

— Светёлка от хвори не избавляет. — Мо устало зевнул.

— А на кой она тогда нужна?! Да ещё такая редкая! Тебя послушать, так её пойди найди ещё! — Воин приподнялся на локте. — Костёр будем разводить, али так поужинаем? Что-то я совсем выдохся. И в голове шумит маленько, да нога опять разболелась: всё никак не заживёт.

— Давай не будем, коли так. — Дедушка полез в свой мешок. — Вот моей особой наливочки на травках выпьем да орехами с сушёной рыбкой закусим.

После лёгкого перекуса друзья увалились на загодя разложенный возле рослого дуба хворост.

Почти полная луна лениво выплыла из-за макушек темнеющих деревьев. Безоблачное небо предвещало тихую светлую ночь. Вскоре из леса потянуло ночной прохладой и сыростью — тёплые шкуры пришлись как нельзя кстати.

— Хм, а спать-то и не хочется вовсе! — нарушил тишину восторженный возглас Эрна, — и голова ясная, и нога не болит — хоть вставай и — в путь! Неужто от твоей хитрой наливки силушка пришла?!

— Вот и ответ тебе на вопрос о травке, кою собирать идём, — хихикнул дедушка, — верно говоришь: на светёлочке настоена.

— Вот те раз! — шея воина вытянулась, в глазах — удивление вперемешку с восторгом. — Всего травка-то, а так голову проясняет, боль унимает да сил придаёт!

— Ага, — снова захихикал Мо, — не всякую хворь травкой вылечишь… а вот светлая голова порой куда важнее в таком случае.

— Ну-у-у коль болезнь неизлечима — на кой тут светлая голова? Всё одно конец пришёл.

— Да не скажи, не скажи… — Мо переместился спиной к дереву, в свете луны его прищур глаз казался особенно таинственным, — порой светлые мысли — единственное, что необходимо для излечения от страшной хвори. Вот тут светёлка и незаменима будет. Излечение, знаешь ли, — оно всегда рядом с нами, какой бы недуг не накрыл своим тёмным покрывалом.

— Хм… — озадаченно буркнул Эрн.

— И таких случаев знаю немало.

— Не поведаешь? — почти упрашивая обратился воин. — От историй твоих всё внутри переворачивается и всё вокруг иначе видится.

Мо вскинул голову вверх, его взгляд устремился на полную луну. Казалось, та столь тяжела, что еле-еле поднимается на лесом, неторопливо рассеивая жёлто-голубой свет.

Эрн поспешно умостился поудобнее в ожидании очередного дедушкиного рассказа.

* * *

— Как-то отец Михаил — монах-странник — поведал мне одну преинтереснейшую историю, когда по Руси с ним ходили, — тихим голосом начал дедушка. — Когда-то он вот так же, как я нынче, дивными историями со мной делился.

Так вот… Михаил в родном доме, что недалеко от Веси Ëгоновой (ныне Весьегонск) добрых людей приютил — Василия и жену его Прасковью, — из соседних ярославских земель пришлых. Сам Михаил в монастырь решил уйти, вот и оставил им дом, чтоб было кому приглядеть.

Так вот, — продолжил Мо, — Василий тот прежде видным держателем земель был. Не то наследник боярина знатного, не то князь поместный… ⎯ уж не припомню теперь: много воды утекло с тех пор. Да и сам Василий о том дюже не сказывал, сам поймёшь, отчего. Одно скажу ⎯ человеком был весьма известным и богатым в своих местах, а потом взял да и оставил всё!

А сказ о том, стало быть, можно ль новую жизнь начать, когда смерть в дверь стучится. Только вот история долгая.

От этих слов Эрн подскочил на месте:

— Давай! Сказывай, коли любопытство моё распалил! Всё одно сон как рукой сняло, да и сил после твоей наливки — хоть отбавляй.

— Так завтра поутру вставать рано да снова в путь отправляться: а то давай выспимся всласть — голос дедушки звучал заманчиво.

—- А-а-а, погодь-погодь! Не ты ль говорил, что цель важна только при выборе, а коль пошёл — путь к ней важен. Сам же одно толкуешь, что самое ценное не в цели, а тут и теперь, даже если приходится от цели отклониться. Говорил же? — воин так разошёлся, что от волнения встал и принялся ходить взад вперёд.

— Да ладно, чего ты так? — дедушка сменил тон на успокоительный. — Вижу, хороший ты слушатель — всё припоминаешь. И верно, самое важное — тут и теперь, потому нечего думать о завтра, коль сегодня в душу стучится!

Сказав, опустил глаза, задумался. Несколько раз тяжело вздыхал, глядя то в одну, то в другую сторону… вставал, снова возвращался на место… Наконец, присел на свою лежанку, прислонился спиной к дереву, застыл и негромким голосом начал:

— Так вот, на чём я там остановился? Знатным и богатым человеком был Василий. Пусть будет князем поместным. Как и положено князю — плодородные земли, крестьяне, дружина, слуги… Хоть и имел большой дом в городе, всё чаще жил в деревянных хоромах у леса с богатым двором. А при дворе много чего имелось: амбары, конюшня, кузня, плотницкая, мастерские всякие…

Большие владения много хлопот приносят, так что хоть и богат был Василий, не сказать, что сполна счастлив в душе.

А тут ещё незадача: не заладилось с соседским землевладельцем. Тяжба у них застарелая имелась из-за реки, что по границе земель текла. Каждый частью своих владений видел её. А река немалая, — рыбная, глубокая, — для лодок и мелких судов — самое то; к тому ж лес по берегам строевой, да сплав — прямо к торговым городам. То и дело меж левым и правым берегом распри случались — надобно было спор тот разрешать, покуда дюже далеко не зашёл.

Василий же — человек широкой души: охоту любил с собаками, часто богатые трапезы устраивал, — с заморскими винами, диковинными яствами да лакомствами. Хорошо выпить да погулять от души — с сей слабостью совладать он не мог.

Казалось бы, живи да радуйся — ешь, пей, гуляй… — но тело его так и угасало на глазах из-за редкой хвори, о коей никому ведомо не было. Причиняла она хозяину своему превеликие страдания: невыносимые боли в правом боку, — точно нож в тело.

Одна отрада в жизни Василия — жена любимая. Прасковьей звали супругу княжескую. Ещё в юности меж ними любовь огнём вспыхнула и, спустя уж десять годков, огонь тот всё так и пылал ярким пламенем. Только вот детей не имели… и бог знает, отчего так.

Не было ничего более худого для Василия, чем смириться с тем, что мечте его наследника воспитать сбыться не суждено. Прасковья, видя страдания мужа, согласна была на то даже, чтобы наследника ему другая женщина родила. Но — нет! Через черту сию князь не мог переступить: уж так любил её, так любил… и так верность чувствам хранил, что и помышлять о том не мог.

Покуда Василий бедами своими озабочен был, сосед первым встречу ему назначил, да в гости к себе позвал: самое время судьбу спорной реки обсудить да по мирному договориться. Василию так занездоровилось тогда, что вынужден был послать на встречу людей, к себе приближённых да суть дела знающих. А тот и не подумал их принять, рассерчал не на шутку — отправил обратно. «Разговор вести буду только с хозяином вашим!» — сказал им вслед и новый срок для встречи назначил.

«Хошь не хошь, а ехать надо. И так давно никуда не выезжал, — решил он, — надо и честь знать, да с соседями ладить». Собрался Василий с силами, испил снадобья от лекарей да распорядился упряжь снаряжать ⎯ в дорогу дальнюю.

И вот, всё готово: лошади копытами бьют, возбуждённо головами вертят, фыркают — рвутся вскачь… возница, грозно ругаясь, то и дело за поводья дёргает, чтоб стояли окаянные.

А вот и хозяин вышел из своих палат и не спеша, словно собираясь с мыслями перед встречей важной, направился к повозке. В тот вечер ему особенно не здоровилось, оттого и настроения уезжать надолго не было вовсе. Но деваться некуда — надо.

Оттого и был он весьма недоволен, даже раздражён. И вот, собрался было забраться в повозку, как видит, мужик поднял лошади ногу и подкову подбивает. Да ещё спиной к хозяину повернулся, словно его и нету вовсе! Неужто глупец какой из слуг нашёлся, что князю поперёк пути стал, — будто так и надо?!

Разозлился Василий, не выдержал дерзости такой да как пнёт мужичка сапогом прямо в мягкое место, — как в мишень, что сама стрелы просит. Откуда и силы взялись вдруг, да азарт?! Только что на ногах едва стоял!

Мужик тот молоток свой выронил и прямо под ноги лошади кубарем да и полетел. Перепугалась бедная кляча, дёрнулась, на месте засеменила — чудом беднягу не затоптала. Сапоги-то у князя справные: из кожи, каблук высокий, да на подкове… как ступит на камень — за полверсты слышно. Не иначе удар сильный кузнецу пришёлся.

«Нашёл время, когда лошадь ковать, дурень! — закричал Василий мужику, пока тот под лошадью пыхтел, — у меня дела важные, княжьи, а я должен ждать! Неужто раньше нельзя было похлопотать, да лошадь ко времени подковать?! Где управляющий?!»

Наконец, мужик выкарабкался из-под лошади, держась за бок. Князь окинул взглядом горе-кузнеца и только теперь заметил: перед ним пожилой человек, почитай дедушка. Да он в отцы князю годится! Василий и не видал его прежде. Высокий, седой весь, — и голова и острая бородка. Небогато, но опрятно одетый: светлая рубаха, подпоясанная кожаной бичевой, меховая безрукавка, чистые штаны да лапти.

«Уж не новый ли помощник у кузнеца? — мелькнула догадка, — да кто ж его знает?! Народу при дворе столько, что уже всех и не упомнишь».

Виновато согнув плечи и покорно склонив голову, тот без всякого осуждения смотрел на разгневанного князя. Так смотрит на своего хозяина собака, которую тот только что наказал.

Вспомнился вдруг его знатный отец — земля ему пухом. Тот сызмальства наставлял к подчинённым да слугам с добром обращаться. «Попусту не серчай, говорил: они твои руки и ноги — побережёшь — далеко уйдёшь и много сделаешь». Помнится, в последние дни он ко всем вокруг особенно добр был, а на одре смертном прошептал мальцу на ушко: «Каким уйдёшь, сынок, из жизни, таким и с богом встретишься».

Как-то неловко вдруг стало Василию ⎯ смутился, заколебался… стоя перед незнакомцем. А как взгляды их встретились да на мгновенье задержались, его самого вдруг с такой силой укололо в правом боку, что от боли громко вскрикнул, согнулся и присел. Держась за больное место, он тихо застонал и медленно опустился на правое колено.

Тут же подбежали люди из прислуги, подхватили его под руки и потащили обратно в дом. По пути к хоромам выгнулся князь на руках, обернулся, чтобы взглянуть на старика. Тот всё ещё стоял и продолжал смотреть на Василия, ⎯ задумчиво, с глубоким сожалением и грустью, — без малейшего намёка на злость или радость от ощущения отмщения: мол, «так тебе и надо за грубость твою и высокомерие!»

От взгляда сего князю вовсе не по себе стало. Всё произошло неожиданно, но Василий вдруг ясно увидел себя… глазами этого человека! Теперь смятение его переросло в сжимающее душу чувство вины: ни за что человека ударил… поди, умелого и усердного, желающего путь хозяина от опасностей избавить, да лошадь подковать перед дальней дорогой! Всякое ведь случиться может с хромой кобылой.

Он же… в борьбе с болезнью сначала в уныние впал, а потом ⎯ в ярость… да себя на миг потерял, — лицо своё. Будто само провидение не осталось в стороне и остановило всё это! «Быть может я умираю? — пронеслось в голове Василия сквозь туман, накрывающий разум, — и что же… для меня всё вот так вот закончится?! И деяние сие бездумное — моё последнее послание? Как на то Небеса посмотрят, как примут меня грешного в объятия свои?»

С трудом поворачиваясь назад, чтобы видеть незнакомца, превозмогая боль, от которой темнело в глазах, он выражением лица и взглядом, уже ничего не различающим вокруг, говорил куда-то назад: «Прости, старче, я тоже сожалею…»

Внесли его в дом, уложили на кровать и первым делом послали за лекарями. Слава богу, таковые под боком имелись: приступы, менее суровые, случались и прежде, потому предусмотрительно окружил себя князь лекарями, среди которых и иноземные имелись.

Осмотрели те хворого, едва Василий в себя пришёл, и давай шушукаться, да спорить о чём-то своём.

— Эй, чего зашептались промеж собой, будто девицы?! — Голос князя звучал угрожающе. — Давайте мне сказывайте! Всё как есть выкладывайте да ответ держите! Неча правду скрывать!

Те ещё пошептались малость, да самый старший из них вышел вперёд и молвит князю:

— Знаешь ли, батюшка… хворь сия неизлечима… Пожалуй, ничего тут сделать мы не в силах…

— А может… всё же можно что-то сделать? — огорчился князь, но надежду не терял.

— Разве что чудо… — с грустью в голосе промолвил лекарь.

— Вот значится как… ⎯ тихо протянул Василий вместе с тяжёлым вздохом, ⎯ и сколь долго мне ещё жить осталось? ⎯ Его выжидающий взгляд устремился на умудрённого большими познаниями и опытом целителя.

Тот замялся.

— Да говори уж, бестия, как есть! Чо тянешь?! — смиренный настрой Василия сменился на сердитость.

— Немного… — может быть, одну полную луну, может — две… — таков был ответ.

Тогда и поник Василий да замолк вдруг, будто дыхание смерти уловил незримое: слова ни проронит, а всё в потолок глядит безмолвно, будто и нет никого вокруг, акромя неё.

А как лекари откланялись и ушли, Прасковья давай мужа успокаивать: «Всё наладится, милый, только духом не падай…» А на самой лица нет.

Не мог Василий поверить, что жизнь его окончена, — вот так: раз и всё! Смотрит вокруг — богатые покои, прислуга, любимая рядом… — а ведь скоро всего этого не станет. Как же всё в этой жизни устроено-то…

Более всего не хотелось ему расставаться со своей любимой. «Мне в жизни сей ничего не важно, — обратился к ней, когда наедине остались, — я так сильно люблю тебя… Не хочу оставлять здесь одну… и даже представить невмочь мне, что впредь не быть нам вместе…»

Яков

А как Прасковья ушла по делам хлопотать, вызвал он к себе помощника Якова. Друг его отца совсем уж постарел и в последнее время тоже частенько хворал. Кажется, он всегда управляющим при дворе был: ещё прежнему князю — отцу Василия — Яков помогал за хозяйством приглядывать, когда Васька ещё мальцом под ногами путался да с пацанами бегал. Яков справно следил за порядком в их владениях, потому поныне оставался молодому князю главной опорой и другом семьи знатной. Не было рядом более опытного и преданного человека, оттого Василий всецело доверял ему.

— А что то за старик мне вчера лошадь подковывал? — спросил он Якова, едва тот вошёл, — ну, которого я… — Василий замялся, — пнул сгоряча.

— Да пришлый он, — ответил Яков почти равнодушно, но в голосе его прозвучали нотки уважения, — из вольных. Напросился… Нынче в кузне работает, кузнецу помогает. Мастеровитый мужик, дельный.

⎯ А отчего не видел его прежде?

⎯ Да скромный шибко, ⎯ на этот раз Яков ответил с доброй улыбкой, ещё более распаляя любопытство хозяина, ⎯ работает себе в кузне припеваючи ⎯ куда не надобно, не суётся. Всё больше помалкивает, но умён, скажу тебе, ⎯ коли заговорить по душам. В последнее время народ вокруг него так и вьётся. А ещё он всех нас тут лечит.

— Вот как! Хм… — удивился Василий, — и как кличут лекаря твого?

— Осипом, — лицо Якова озарилось такой благодатью, будто о ком родном говорит.

— И что, знатный лекарь? — в голосе удивлённого хозяина зазвучала лёгкая надежда.

— Ещё какой! — гордо заявил управляющий, — только вот не всем помогать берётся: кого примет, а кому откажет — дюже приглядывается к каждому.

— Вот как? И кому он помог здесь?

— Да вон, взять Трофима: у него спина так болела, что ходить не мог, а нынче — здоровый, бегает, аки лось. Сыну моему Федьке жена бесплодная досталась, так он и ей помог.

— Да ну! — воскликнул Василий, глаза его раскрылись в удивлении, он даже привстал со своего ложа, — это кузнец-то?.. И как лечил? Травник что ль какой?

Яков замялся:

— Ну-у-у, по правде говоря, сам не уразумею.

— Давай-давай, сказывай! — подбодрил Якова князь.

— Дак… на реку ходили да разговоры вели… Я одно выходил, поглядывал ⎯ сидят, толкуют о чём-то… Самому любопытственно стало. Потом всё спрашивали её: «Чего тебе Осип сказал такого эдакого?», — не говорит, смущается. Но через полгода понесла она, и вот намедни ребёнок народился… Осипом нарекли. Вот так вот!

— Как так?! А почему мне ничего не сказали! — рассердился Василий на своего помощника, — эдакое деется во владениях моих, а я и знать не знаю! А вы-то чего всё молчите?! Я тут иноземных лекарей привожу, жалованье плачу им, а мои же люди слова не замолвят, что у нас свой под боком имеется!

— Да он лекарь-то чудной, — пробубнил и вновь замялся Яков, — не снадобьями да травами, а словом помогает. Даст совет человеку — хочешь — делай, не хочешь — не делай. «Я, — говорит, — не лекарь. Так, просто… — помочь хочу».

⎯ Из монахов что ль… али батюшка какой в прошлом?

⎯ Да нет вроде, ⎯ пожал плечами Яков, ⎯ правда, говорит мудрёно… но кто следовал советам его, всем полегчало. Ей богу, батюшка. А кому отказал, так… — старик лишь развёл руками. — Спрашивал его, отчего иным отказываешь, он и ответил, что не в силах помочь тому, кто сам себе помогать не готов. А кому помог, так непременно просит: «Никому не сказывайте о том». Вот и молчат все, стало быть. Но народ-то… язык не удержит всякий раз — люди всё одно друг другу по секрету делятся.

— Послушай, а может быть, это и не он вовсе помог… ну, Анюте твоей? — князь засомневался. — Как можно просто так поговорить с человеком и… бесплодная девица дитя народит?!

— Да нет же! — замотал головой Яков, — я и сам удивился, но потом уразумел отчего так получилось. Да, и история та долгая… Да бог с ним! — махнул он рукой, словно не желая продолжать, да тотчас перевёл разговор на землевладельца соседнего.

— Нет-нет-нет!!! Погодь-погодь! — в голосе Василия почувствовалась строгость, — Ты, давай, не хитри, друг! Али не знаешь, что после смерти отца ты мне за него нынче?! Ну-ка, выкладывай!

— Ну-у-у… — замялся Яков, — мне самому в охотку стало разобраться, как увидел, что невестка на сносях. Мужу она так и не сказала ничего, не открылась, а мне потом призналась всё ж.