Цитаты из книг автора «Энн Грэнджер»

стараться. Иными словами, он тоже самоутверждается, но по-другому: а именно не делая того, чего от него ждут. Окончив школу, Джервас исчез с горизонта примерно на год – путешествовал по свету, как теперь принято у молодежи. Насколько я понимаю, он добрался до самой Австралии и там открыл для себя серфинг. Когда он вернулся на родину… мне показалось, что он уже привык поступать как ему заблагорассудится.

Кажется, все понимают, как трудно растить детей в бедности. И почти никто не понимает, насколько трудно растить детей в богатстве. Дело, конечно, не в деньгах. Но детям – особенно сыну – может казаться, будто он живет в тени очень успешного отца. Если отец из тех, кто всего добился сам, тогда он, возможно и неумышленно, то и дело напоминает своему отпрыску, что роскошь, в которой он купается, появилась в результате тяжелого труда. Иногда такие отцы бывают прижимистыми; им хочется, чтобы сыновья научились ценить деньги… Учтите, я вовсе не имею в виду, что именно такие отношения были характерны для Себастьяна и Джерваса. – Конечно, я все понимаю, – заверила его Джесс. – Вполне естественно, в отношениях взрослеющего молодого человека и его отца присутствует некое соперничество. Если провести аналогию с миром животных, можно сказать, что молодой самец бросает вызов признанному вожаку стаи, альфа-самцу, понимаете? Вы, наверное, смотрите по телевизору передачи о животных? Молодому человеку хочется как-то проявить, утвердить себя. Иногда он наслаждается риском, а иногда… просто презирает его. И тогда он выпадает из жизни и отказывается

Дорогая моя, вы наверняка успели меня узнать, – чопорно ответил Монти, – и наверняка поняли: я терпеть не могу, когда мне помогают! – А я, наоборот, люблю, – возразила Джесс. – И всегда благодарна людям за помощь. – Все потому, – заметил Монти, – что вы молоды и еще можете многое сделать сами. Чужая помощь для вас – не необходимость. Когда вы станете такой же старой и немощной, как я сейчас, – хотя, надеюсь, вы никогда не превратитесь в такую развалину, – вы уже не сможете многое делать самостоятельно, и вам будет неприятно, если другие будут напоминать вам о вашей слабости.

Мередит где-то читала, что между тремя и четырьмя часами ночи смерть получает естественное преимущество над жизнью. К четырем утра температура тела опускается до низшей отметки, и во сне некоторые функции организма временно отключаются. Не ведая об этом, несчастные все глубже погружаются в сон и не могут принять необходимые меры, чтобы бороться, потому что просто не знают…

Взрослым частенько кажется, что в детстве деревья были выше, трава – зеленее. И солнце светило ярче, не то что сейчас.

«Для партии своей всегда голосовал. Что можно думать самому – не ведал и не знал».

«Старикан уже совсем плох. Слава богу, в конце лета он уходит на пенсию. Одна надежда, что новый священник будет еще в своем уме!»

В последние полгода Мориса Эплтона часто посещали мысли о смерти. Будучи священником, он никогда не мог полностью избежать размышлений о том, что человеческая жизнь конечна. Но на этот раз жизнь, подходящая к концу, была его собственной. Он знал, что умирает. Близость смерти не придала разуму Мориса особенной остроты, а напротив, казалось, отняла всякую способность сосредоточенно думать о чем-либо. Любой вопрос, требующий разрешения, отскакивал от его сознания, как разматывающийся клубок шерстяных ниток. Он не боялся. Он ощущал себя человеком, дожидающимся автобуса. Возможно, он немного задержится. Это слегка раздражало – никто ведь не любит долго стоять на остановке, – однако Морис точно знал, что автобус уже выехал из гаража и находится в пути. Скоро он подъедет и заберет его. А пока он большую часть времени проводил в полудреме – том приятном состоянии между сном и бодрствованием, которое так соответствовало его теперешним обстоятельствам. В данный момент он мирно додремывал до окончания ежемесячного заседания приходского совета.

Надо сказать, неплохо они устроились, наши полицейские! Всеми командуют и мешают честным гражданам заниматься своими делами, – презрительно заключил кебмен.

Паровоз протяжно выдохнул – словно огромная пожилая леди, ослабившая шнурки на корсете, – и окутал всех и вся клубами едкого дыма и пара.