Посвящается девочке, которая путешествовала по кошмарам.

Она привела меня сюда, в этот момент ясности, где время замедлилось. Я обернулся, чтобы увидеть себя со стороны. И, посмотрев в прошлое, я начал перерождаться.

Сэм Лейк¹

До

Эта история о мечтах

В небольшом финском городке Порвоо, через который проходит река Порвоонйоки, жил маленький светловолосый мальчик с растопыренными ушами по имени Арто, но все называли его Арт из-за его любви к рисованию. Кто все? Да вот же: госпожа Лайне – владелица кафе на набережной, которая всегда оставляла листок бумаги и разноцветные карандаши для мальчика, и бродяга Матти, у которого всегда был припасен мел для Арто. Он часто ошивался на центральной улице возле аптеки, где заправлял Тапио, который… Стоп! Слишком много имен. Давайте начнем с другого начала, ведь эта история не про неугомонного Арто, эта история о мечтах.

Городок Порвоо много лет славился своими деревянными игрушками, даже в тяжелые для Финляндии времена, когда на улицах всей страны не было места для радости и детского смеха. Даже в такое время фабрика господина Олли Хейккинена, отца маленького Арто, соблюдала высокие стандарты производства игрушек. Это позволило ей выиграть национальный конкурс среди производителей игрушек. И не один раз.

Рабочие фабрики частенько называли ее фабрикой, где почти всегда играет музыка, потому что в цехах по радио постоянно звучала пелиманни². Постоянно, но не всегда. Потому что был человек, который ее не выносил. Поэтому когда музыка затихала, это значило…

– Наши дети заслуживают большего, чем мы! – воскликнул Олли Хейккинен, войдя в главный цех, где создавались игрушки. И слова он не бросал на ветер, потому что хорошо помнил неспокойные годы своего детства, когда дела, сделанные ради будущего детей, лишали их настоящего.

Два-три раза в неделю в случайные дни он посещал свою фабрику, чтобы лично осмотреть игрушки на наличие брака. Пускай их были сотни или даже тысячи. Все ради настоящего детей, которые играли с этими игрушками на улицах Порвоо и других заснеженных городов.

– Это что?! – возмутился господин Хейккинен, тряся деревянной куклой в красном костюме. Он нахмурился, да так, что его усы прижались к носу.

– Что это, я спрашиваю!

В ярости Олли швырнул куклу на пол, и та разлетелась на кусочки. Голова укатилась влево под одну из лавок, где лежал котенок с колокольчиком на шее, а руки с ногами подскочили до колен всех тех, кто наблюдал эту неприятную сцену.

– Еще и не ударостойкая, – пробубнил Олли, а потом достал блокнот из кармана пиджака и записал что-то.

Наступила тишина. Тишина, в которой можно было услышать только страх и шум грифеля, что стирался о бумагу.

Олли прищурился и осмотрел цех, его серые глаза метнулись вправо. И в этот момент работники в той части помещения вздрогнули. Потом взгляд метнулся влево, и работники из другой части цеха тоже вздрогнули.

Страх – это цена за высокое качество игрушек, считал Олли Хейккинен. И постоянно об этом говорил. Он вообще любил поговорить, но по большей части в приказной форме.

– Кто? – произнес он. – Кто, я спрашиваю!

На фабрике каждый знал, что следует за этим вопросом: штраф или увольнение.

– Мяу, – вдруг подал голос котенок. Он спрыгнул со своей лежанки на пол, а затем подошел к одному из рабочих.

Олли тут же переместил взгляд на этого испуганного, исхудалого человечка. Он просто впился глазами в него. Это продолжалось не больше минуты, но казалось, время замерло, а потом…

– Как ты это допустил, Вилхо?! – прокричал Олли. – А что если бы твой сын, твой маленький Яска, о котором ты постоянно трещишь, получил бы такую игрушку? Что тогда? А что если бы он порезался?

Бедный Вилхо вжался в себя так, что его длинной шеи не было видно, и тихо-тихо проговорил:

– М… м-м… Мне очень жаль, Олли, я все исправлю. Я… я… я обещаю, я буду стараться изо всех сил.

Олли топнул ногой.

– Штраф – четверть зарплаты! – сказал он достаточно громко, чтобы весь цех охнул в унисон. Этот навык пригодился бы им на конкурсе хорового пения, но, к их сожалению, они участвовали в другом соревновании.

– Но, Олли, моей семье очень нужны деньги, – тихо проговорил Вилхо. – С появлением дочери я стал меньше спать…

– Что? У тебя есть дочь?

– Нет, но могла бы быть!

Олли тяжело вздохнул и не ответил. Он еще раз быстро осмотрел каждого работника фабрики, а потом все-таки сказал:

– Вы все лишены премии, потому что скрывали правду.

Послышался унисонный вздох.

– А теперь – за работу! – крикнул Олли.

И все разбежались как муравьи по своим местам.

Вот такой была фабрика игрушек господина Олли Хейккинена, такой бы и осталась, если бы… А впрочем, не стоит забегать вперед, потому что между началом истории и ее завершением всегда скрывается самое важное.

* * *

В тот декабрьский день, незадолго до Рождества, шел мокрый снег. В какой день? В тот, в который действительно началась эта история. По дороге из Хельсинки в Порвоо ехал серый грузовик с краской. На его тенте красовалась улыбающаяся нерпа. Это могло значить только одно: за рулем – Микко Пулска, лучший водитель большегрузов в стране тысячи озер. По крайней мере, так считала старушка Матильда, которая приходилась ему бабушкой.

Вдруг послышался хлопок, и машину повело вправо.

– Проклятье! – простонал Микко, вцепившись рукой в свою большую рыжую бороду. Он делал так каждый раз, когда случались несчастья. А случались они достаточно часто, если судить по проплешинам.

– Опять колесо! Дурацкое колесо.

Ему пришлось вырулить на заснеженную обочину и остановиться. К несчастью, поблизости не было ни одной телефонной будки, чтобы вызвать помощь.

– Дважды проклятье! Проклятье! – прокричал Микко, но никто его не услышал.

Этому происшествию не стоило бы придавать значения, если бы оно не спровоцировало панику на фабрике Хейккинена, где как-раз закончилась краска. Игрушки нужно было делать в срок, а срок, как часто бывает, куда-то убежал, где ему было не место.

Работники боялись, что на фабрику заявится господин Хейккинен и лишит всех премии, а то и выгонит на мороз. Хотя это было маловероятно, но не потому что Олли был милосердным. Просто он предпочитал увольнять летом. После случая на Рождество, когда к нему пришли три… инспектора с проверкой по доносу бывшего сотрудника, что повлияло на работу фабрики в предпраздничные дни и, как следствие, на продажи.

– Не стоит переживать, – утешал своих коллег Йоханнес. Казалось, он существует где-то в своем мире, докуда не дошла весть о катастрофе. Иначе как объяснить, что он улыбался, макая кисть в банку с черной краской. Хотя ее можно было назвать практически пустой банкой и не ошибиться. – От беспокойства трясутся руки. В таких руках страдают игрушки. Краской не закрасить их раны. Даже перед Рождеством! – он медленно проводил кистью по деревянной заготовке, чтобы отдалить тот момент, когда краска закончится полностью.

Несмотря на плачевную ситуацию, звучала веселая музыка, скрипки задорно сплетались с гитарами, создавая приятную атмосферу. Казалось, что на фабрике праздник. Но музыка просто звучала, а не отражала ситуацию.

И хотя работники фабрики не были виноваты в задержке поставки краски, но господин Хейккинен всегда говорил им:

– Вы – команда, и ответственность за ошибку одного понесут все.

А работники шептались:

– Все, кроме тебя.

Время шло, но водителя все не было и не было. На его поиски даже отправили небольшой отряд. Возглавил его неутомимый Вилхо Виртанен, который только недавно получил нагоняй. Он часто брал инициативу в свои руки, когда это позволяло увильнуть от работы. Так же часто он получал и штрафы.

– Мы должны спасти Рождество и Микко! – воскликнул Вилхо, накидывая пальто. – Если не мы, то придут волки! И тогда…

– Иди уже, – сказал кто-то. – Нам работать нужно.

Вилхо пробежался взглядом по коллегам и не нашел поддержки, даже у Йоханнеса, который все еще умиротворенно раскрашивал заготовку. Видимо, он готов был делать это часов восемь, если понадобится.

– Ладно, – сказал Вилхо. – Я пойду один, но тогда все лавры достанутся только мне!

– Проваливай, – хором сказали все те, кто проходил мимо. А Йоханнес добавил:

– Но главное – возвращайся! Без тебя это место теряет искру.

Вилхо развернулся и, скорчив обиженное лицо, пошел к выходу. Он делал это медленно, ожидая, что все-таки кто-то примкнет к его авантюре. В конце концов, если увиливаешь от работы, то увиливать лучше с кем-то, чтобы не выполнять другую работу, из-за которой увильнул от основной.

– Я, как Тор, принесу вам огонь, плебеи, – заметил он.

– Прометей, дурак, – кто-то крикнул ему в спину.

Вилхо обернулся.

– Что? – спросил он. – И вовсе Прометей не дурак.

– Иди уже, дурак, – сказала одна из уборщиц. Ее звали Илма. И обычно она не позволяла себе грубости, но в этот день Вилхо ее очень сильно рассердил, когда стащил у котенка кусок мяса.

– Хорошо, но не пытайтесь меня сдерживать! – воскликнул Вилхо. В этот раз никто не отреагировал на его реплику, и он все-таки покинул фабрику игрушек Хейккинена.

На улице завывал ветер. Снег летел Вилхо прямо в лицо. Ему приходилось постоянно моргать, из-за чего окружающий мир превращался в диафильм.

«Это все еще лучше, чем работать», – успокаивал себя Вилхо, не зная, что ошибается. Он вышел на перекресток и оттопырил большой палец.

«Одна дорога – хорошо, а три – лучше», – подумал он. Но никто не остановился. Хотя мимо проезжали и автомобили, и лошади с повозками.

Возможно, перекресток был не лучшим местом, где можно было поймать попутку, тем более когда со стороны выглядишь как регулировщик-самодур.

– Ах так! – воскликнул Вилхо и погрозил своим костлявым кулаком проезжающей мимо машине. – Когда я прославлюсь, вы все приползете ко мне на коленях и будете просить автограф!

Вилхо не был тем, кто сдается перед сложностями. Он был тем, кто пробует решить проблему, а потом сдается, если не получилось. Поэтому он снял кепку с шарфом и засунул их в рукав пальто.

– Как я выгляжу? – спросил он себя.

Казалось, что как попавший в беду регулировщик-самодур.

Тем не менее хитрость удалась, и Вилхо отправился на «бесплатном» такси в Хельсинки на фабрику господина Виртанена, который не был его родственником. А жаль, как любил повторять Вилхо. Ему бы фабрика не помешала. Тем более такая, где производят краску, которая так нужна господину Хейккинену. Тогда бы он больше не смел угрожать Вилхо увольнением. Отчего-то он не задумывался о том, зачем ему, имея фабрику, работать на господина Хейккинена.

По пути в Хельсинки Вилхо рассказал водителю, что у него великая миссия – спасти фабрику игрушек и своего начальника от банкротства.

– Возможно, меня повысят, – заметил Вилхо, оттянув подтяжки, и довольно заулыбался.

Водитель на секунду посмотрел на попутчика, а потом безразлично уставился на заснеженную дорогу.

– И я не забуду о тех, кто мне помогал! – добавил Вилхо. – Особенно тебя, Берт. Хоть ты и не местный.

– Я через месяц уезжаю из страны, – заметил тот, покручивая зубочистку во рту.

– А моя благодарность настигнет тебя по почте!

– Не доверяю я тебе.

– Почему?

– Потому что ты… любишь приукрасить. Даже сейчас небось едешь… не знаю, порыбачить.

– Нет! – Вилхо укоряюще посмотрел на Берта. – Клянусь матерью моей жены!

– Но она…

– И что?

Берт вздохнул и повернул руль вправо. На обочине показался грузовик с изображением нерпы на тенте.

– Это он! – воскликнул Вилхо и широко улыбнулся. А потом улыбка сползла с его лица.

– Иди давай, – сказал Берт и начал смеяться.

– Я бы не отказался от помощи, – намекнул Вилхо. – Даже малюсенькой.

– А я бы отказался помогать, – ответил Берт. – Если бы меня попросил тот, кому я уже помог, но ему показалось мало, потому что он…

– Я понял, – оборвал речь Берта Вилхо. Он наигранно вздохнул и выбрался из машины.

– Берт, дружище, Берт, – окликнул водителя Микко, стоявший с лопатой возле грузовика. – Вызови помощь, колесо прокололо. Прям прокололо.

Тот кивнул и уехал. А снег все валил и валил.

Микко бросил лопату Вилхо.

– Это что такое? – спросил Вилхо.

– Рождественское чудо, дружище, чудо, – заметил Микко. – Им копают снег, дружище.

Вилхо воткнул лопату в сугроб и показал свои ладони.

– Эти руки созданы для прекрасного! – сказал он.

– Для чего? Чего? – спросил Микко, сняв кепку, чтобы почесать затылок.

– Для творчества, невежда!

Микко лишь сплюнул в ответ.

– Я разве не говорил, что решил посвятить себя музыке и занялся игрой на скрипке? – похвастался Вилхо и тут же начал демонстрировать игру на невидимом музыкальном инструменте. – Я пока не давал больших концертов, но мой сын обожает слушать мои симфонии!

– Что? – рассмеялся Микко. – Ты? Скрипач? Да тебе уже тридцать пять, дружище! Тридцать пять! О чем ты только думаешь? – он отмахнулся и опять начал смеяться, пока не выступили слезы в уголках глаз. – Да и откуда у тебя скрипка? Откуда? В карты случайно выиграл? В карты?

– Нет, она досталась мне от отца, – возразил Вилхо.

– Он тоже хотел стать музыкантом? Прям настоящим музыкантом, но не вышло?

– Да, но откуда ты знаешь?

– Видать, это у вас семейное, дружище, семейное: начинать дела и бросать их на полпути. Бросать, да. Боюсь, и твой сын будет таким же, да. Таким же.

– Это не так, вот увидишь, точнее услышишь! Сначала я научусь играть на скрипке, которая, кстати, стоит дороже твоей развалюхи с колесами, а потом прославлюсь и стану выдающимся музыкантом! Известным под именем… – Вилхо задумался на секунду. – Под именем… хм… Ускользающий Бард!

– Обязательно приду на твой концерт! Приду! – Микко опять рассмеялся. – Если скрипка такая дорогая, тогда почему ты не продашь ее, почему не продашь и не купишь подешевле? А на вырученные деньги не организуешь концерт, большой концерт великого Ускользающего Барда?

Вилхо замер на секунду, подняв указательный палец.

– Глупец, это семейная реликвия! Такое не продают, – заметил он, вспомнив, как ходил в ломбард, где ему сказали, что эту скрипку выгоднее продать на дрова. Правда, то была ошибочная оценка, из-за которой этот музыкальный инструмент проделает путь длиной в историю. Но не будем забегать вперед.

– Копай давай, дружище, копай, – заметил Микко, у него начал дергаться глаз от всей этой болтовни.

– Не уверен, что мы друзья.

– А мне кажется, что лучшие, дружище. Лучшие! Копай давай, копай.

– Но ты не можешь просто смотреть, как я копаю этими золотыми руками, и ничего не делать.

– Еще как могу, дружище! Могу двумя глазами! Для меня это лучше любой симфонии!

Позже Вилхо пытался улизнуть от работы еще несколько раз, но его музыкальным рукам было суждено копать, а не водить смычком по скрипке. Тогда-то он и начал жалеть о своей инициативе. Жалеть и копать. С другой стороны, грузовик мог успеть приехать до прихода господина Хейккинена, и тогда Вилхо мог бы стать героем. Пускай и тайным. Потому что если господин Хейккинен узнает, что Вилхо сбежал с работы, даже по такой важной причине, то, возможно, ему больше неоткуда будет сбегать, потому что работы он лишится.

Прошло около часа.

Микко вместе с Вилхо все-таки добрались до фабрики Хейккинена – к этому невзрачному квадратному зданию из кирпича, где создавалось что-то, что делало детей счастливыми, особенно на Рождество. Как раз в этот момент Йоханнес макал кисточку в банку с краской, а затем проводил ею по очередной деревянной заготовке – это был улыбающийся человечек в черных штанах. И, возможно, у него была бы и другая одежда, но Йоханнес отвлекся на радостную весть и не заметил, что на кисти уже не было краски. Аккуратно отложив игрушку в сторону, он зашагал к Микко за долгожданными банками, не заметив, как к его рабочему месту подошел котенок.

– Мяу, – сказал он, забравшись на лавочку. А потом что-то упало. Что-то деревянное.