Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Сарайкина

Научный редактор, составитель раздела «Персоналии»: Елена Сагалович

Редактор: Анна Васильева

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Фото Э. Кустурицы на обложке: Riccardo Ghilardi / Contour / Getty Images

© Э. Кустурица, 2018

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Оно мне надо

Название этой книги исцеляет, хотя на первый взгляд так вовсе не кажется. Здесь нет вопросительного знака, который по правилам правописания должен бы стоять в конце предложения. Дело в том, что ответ на такой вопрос находит жизнь. Поэтому «оно мне надо» задается не как нечто, что навсегда останется после нас. Дон Кихота Сервантеса, Рыцаря печального образа, бившегося с ветряными мельницами, чтобы сделать мир лучше, после сражения привозят домой к сестре. Тогда он разболелся и сказал, что все им сделанное было большой глупостью. И испустил дух. В сущности, он задал вопрос: «Оно мне было надо?» И от этого умер, а мы знаем, что в смерти нет ничего исцеляющего.

Человек, овладевший художественным ремеслом, сомневается до последнего вздоха, а сомнение всегда возвращает его к началу и переплавляет этот вопрос в экзистенциальное состояние. Поэтому мне близка та философская мысль, что человек никогда не ступает в одну реку дважды^[1], или рационалистический тезис Декарта: «Сомневаюсь, следовательно, мыслю»^[2], хотя время, в котором мы живем, не требует от нас задавать серьезные вопросы и тем более сомневаться. Оно требует быть успешными, и в этом процессе сомнение отпадает в первом же раунде нашей жизненной игры. Так я отличаю прошлое от восьмидесятых, когда шагнул в мир искусства, где уверенность в себе приводила к фильмам, становившимся хитами, и к тем, что рождались из сомнений. Я принадлежал к этому второму типу!

Трудно найти человека, который хотя бы раз в жизни не сказал «оно мне надо». И чаще всего не находил верного ответа. В сумме окрашенных чувствами событий «оно мне надо» превращается в положение вещей, и четкий ответ может его затормозить, сделать бессмысленными начатые процессы и сбить его жизнь с пути. Представьте, что Дон Кихот, этот благородный человек, посреди идеалистического действия задал себе вопрос, прозвучавший в самом конце!

Мы обычно понимаем, что надо было что-то сделать или нет, уже шагая сквозь туман, который сами же и создаем или который настигнет нас на жизненном пути. Тогда, всматриваясь в свет, скупыми лучами очерчивающий наш маршрут, мы осознаем, что он и может быть выходом. Но что делать, когда после череды успешных лет оптимизм и радость вдруг сменяются депрессией? То ли из-за внезапной лени, то ли как реакция на пройденный путь и чрезмерное количество событий? Или депрессия и лень – это одно и то же?!

«Оно мне надо» – за последние двадцать пять лет я часто задавал себе этот вопрос, исписывая множество страниц. Дневниковые записи и реакция на арену социальной жизни, куда меня катапультировал первый фильм, были выражением моей открытости и собственных убеждений, но и моей эмоциональной реакцией на трагедию, через которую прошли народы в последней войне. Это был самый большой удар, который я мог смягчить, именно записывая разные вещи. И, что важнее, последовавшие за этим события говорят о больших переменах в мире, в котором мы живем. Сербия стала первой мишенью демократического тоталитаризма, весь мир перевернулся, и вот сейчас мы имеем такую планету, что не уверены, избежит ли она апокалипсиса, давно предсказанного в книге христианской.

Записи в этой книге не предназначены отвечать на вопросы или разрешать крупные дилеммы. Все здесь родилось из потребности засвидетельствовать время, в котором я живу, и оставить след для тех, кто в будущем проверит, было ли все оно надо!

Эмир Кустурица

Югославия распадается, а я снимаю фильм

10 марта 1994 года

Когда лифт гостиницы «Прага» поднимался на девятый этаж, было слышно, как противовесы погружаются в глубину, ударяясь о стены бетонной утробы. Эхо ударов отзывалось одно за другим и неуловимым путем увело меня в прошлое. Я почувствовал, что сердце в груди колотится так же, как в перерывах между футбольными баталиями на улице Авдо Ябучицы в Сараеве. Тогда голод заставлял меня мчаться домой и наскоро съедать кусок хлеба со смальцем, посыпанным паприкой, а потом назад, к продолжению схватки.

Тросы, к которым прикреплен движущийся ящик, царапались друг о друга, а растерянный взгляд мальчика-лифтера усиливал мысль о том, что страх смерти не является первой и самой большой заботой человека!

Падение вниз – древнейший страх человека.

Новорожденный пугается, когда акушерка вздымает его из утробы матери в воздух, но первый страх рождается, стоит ему посмотреть вниз, на пол. Потом человек всю жизнь боится падения.

Когда-то люди старались избежать нравственного падения, а сегодня они главным образом боятся финансового краха. Один провал подразумевает другой. Однако сегодня все наоборот. Выживание чаще всего означает безнравственность, поэтому деньги и мораль – разные предприятия. Мораль становится привилегией, и большинство людей не осознают, что она помогает человеку сохранить целостность. Это одна из причин, по которой в лифте мы едем молча и пялимся друг на друга. Вот так мы выражаем сочувствие!

В Западном полушарии все меньше и меньше сочувствия. Там страховые компании приняли на себя всяческие запутанные дела, связанные с человеческой душой.

И я боюсь. Что, если коробка оторвется от тросов и вместе с противовесами полетит вниз, разобьется, а я выживу?

Кепка лифт-боя съехала набок и держалась на тонком ремешке, врезавшемся ему в шею, и он время от времени его оттягивал. Пока под нами пролетали этажи, другой рукой он придерживал мой багаж, прислоненный к стенке. Смотрел на меня розоватыми глазами, как хозяин, в чей дом врывается буря.

– Лифт времен русской оккупации!

– Вы имеете в виду советской?

– Как скажет господин. Но разве это не одно и то же?

– Нет, – сказал я.

Разговор не прервался, потому что он со мной соглашался. Это подтверждало давно известную разницу между нами и чехами. Во времена моей учебы под советским сапогом они были Востоком, а Югославия – ни Восток, ни Запад. Теперь они Запад. А мы? Ни Восток, ни Запад!

На самом деле, они даже в большей степени ни Восток, ни Запад, чем были мы.

Помимо страха падения, лифт-бой еще и боялся остаться без чаевых! Он был похож на главного героя книги Богумила Грабала «Я обслуживал английского короля». Глаза, уши, рот, нос – все так правильно расположено на его лице! Мне было понятно, что я никогда не вспомню это лицо, когда он оставит багаж в номере и уйдет. Такие люди, как этот лифт-бой, проявляют свою натуру, только когда тратят чаевые в пивной, и там они уже показывают, о ком, собственно, речь. С первой кружкой его бледное лицо начинает краснеть, на второй он затягивает песню, а на третьей болтает о женских задницах, сравнивает их, хорохорится, но меру знает.

В период интеллектуальной эйфории, охватившей меня в первые два года учебы в 1974–1975 годах, чтение книг означало уловить историческую нить, связывающую искусство с человеческой историей, а еще раскрыть тайну маленького человека, того самого, о котором когда-то возвышенно писал Чехов. Грабал такого человека нашел в пивной. За пивом он философствует (опираясь на гашековского Швейка: человек хотел стать гигантом, а сам дерьмо), живет на обочине истории, над всем насмехается (поэтому Грабал назвал своих соотечественников «животными, которые смеются»).

На Балканах дело обстоит иначе. Наш маленький человек пьет пиво не в пивной, а усевшись перед ларьком, сельским или городским, не важно. Под первое пиво он ругает соседа, под второе спрашивает, как дела у некоего Джордже. Это ему интересно чисто по-человечески, но и по делу тоже. У него сломался зубной протез, и он хочет у Джордже (о котором твердят, что ему скоро на тот свет) забрать его протез! На втором пиве он готов поднять восстание, потому что в мире много несправедливости, а на третьем приятели с трудом удерживают его от драки со случайным прохожим. К счастью, перед этим ларьком сидят и другие. Те, кто представляет нас в лучшем свете и для кого мудрость играет главную роль!

Богумил Грабал написал: «…небеса отнюдь не гуманны, как не гуманен и мыслящий человек: не то чтобы он не хотел, но это несообразно его понятиям»^[3]. Я долго разгадывал туманный смысл этой фразы. Ее загадочный тон больше напоминал высказывание католического философа-экзистенциалиста, чем картину мира, создаваемую современным писателем. Лишь в конце интеллектуальной эйфории начало приходить понимание того, что хотел сказать автор! Это было время Рейгана и Тэтчер, но и появления Спилберга и Лукаса. Не знаю, появились ли эти режиссеры на сцене как спонтанное явление, но с их приходом была поставлена точка в золотой эпохе американского независимого кино, и мне стало ясно, что американцы любят Рейгана, британцы – Тэтчер, а большая часть планеты ненавидит упомянутых политиков. Тэтчер и Рейган могут формировать «правильное мнение», приносящее пользу только колониальным державам и тем, кто идет за ними след в след. Все это в ущерб остальному миру. Войны, которые они вели, чтобы только им было лучше, по правде говоря, и привели к тому, что у нас появилось радио, телевидение и всякое такое! Это как раз подтверждение, что ни они, ни их небо не гуманны, но мыслят они правильно.

Чешский писатель понял то, что следовало понять, как поняла и большая часть его народа, «смеющихся животных», а мы – нет. Потому и верим, что небеса гуманны! Вот почему они часто бомбят с того самого неба и массово убивают. Правильное мнение – это когда ты убедишь себя в том, что Милошевич виновен в распаде Югославии, зная при этом, что Джордж Буш еще двумя годами раньше заявил, что Америка установит дипломатические отношения с республикой, которая выйдет из Союзной Республики Югославии.

Пока мы шагали по коридору, глубина которого вызвала к жизни безысходность кафкианского видения человеческого существования, лифт-бой суетился и расплывался в улыбке, пытаясь исправить впечатление. А все из-за разговора о разнице между «советами» и русскими. Он не был уверен, что получит чаевые.

– Знает ли господин, что номер, в котором он будет жить, это апартаменты, где регулярно останавливался Брежнев?

– Не знаю.

Увидев, что меня это не впечатлило, подошел ближе:

– Господин не чех?

– Нет.

– А почему же вы так хорошо говорите по-чешски?

– Учился в Праге.

– И теперь возвращаетесь снимать кино?! Я все знаю.

– Вот прямо все? – Наконец ему удалось вызвать у меня улыбку.

– Фильм называется «Андерграунд»^[4], – добавляет он, вприпрыжку волоча тяжелый багаж. – У этого Брежнева была привычка целоваться в губы! Представьте, что это был за человек! Пока Фидель Кастро не сыграл с ним шутку. Встретил его с сигарой во рту, так что они просто обнялись. Поцелуя не было! – Улыбнулся и ждал ответной улыбки. – Позже и наш президент Свобода попробовал тот же трюк, но Брежнев, когда приехал, первым делом вытащил у него сигару и поцеловал его.

– В губы?

– Прямо в губы! Даже вообразить себе не могу, тьфу!