Серия «Славянская мистика»

Иллюстрация на обложке Юлии Мироновой

© Авторы, текст, 2026

© Юлия Миронова, илл. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Дарина Стрельченко

Воробьиная ночь

Умелец по лозе

– Семик^[1], Семик, Троица, пресвятая мать Купальница, ты на чём приехала?^[2] – запевала Гордана.

– На овсяном зерночке, на оржаном колосе! – подхватывала Лесана.

А умелец по лозе слушал, поглядывал да молчал, только пальцы шевелились, будто птицу невидимую ласкал или на свирели подыгрывал.

– И откуда ты явился такой, ничего-то не знаешь? – сокрушались девки. Поглядывали смешливо, а между делом подсаживались поближе, рассматривали чудных птиц из лозы, что привёз умелец.

– Русалки нынче выходят из воды, ходят по земле. Осторожней будь, Тихомир, к реке не ходи, не то приглянешься мавке, девицей обернётся, закличет, заплачет… Обернуться не успеешь, как очутишься на дне, в доме батюшки русалочьего…

– И в лес не ходи, Тихомирушка, и коня своего туда не води, из озёр лесных не пои…

– А мы тут ни шить, ни полоскать не станем…

– А парни наши нынче ни пахать, ни копать не будут. Нельзя это нынче, земля живая, тонкая, копнёшь – вдруг и выйдет наружу что-то, что не должно…

Агриппа понизила голос, и остальные притихли. Верёнцу мать кликнула: тесто подошло. Жаль было уходить, оставлять Тихомира с девками, да как матери перечить, особенно после прошлого…

О чём ещё говорили, не слышала, а когда вернулась с киселём да яйцами, чернобрового Тихомира уж вовсю на кумление зазывали.

Верёнца поставила жбан на окно, упёрла руки в боки:

– Никак ума решились? Парня? Кумиться? Вот уж нет!

– Отчего ж нет? – чуть не впервые подал голос умелец. Глянул на неё из-под кудрей, руки мозолистые, глаза золотистые, что лоза, из которой плёл он дивных птиц, цветы, крохотные лодочки-челночки.

– Оттого, что девки кумятся, венки завивают, – ответила Верёнца, разливая кисель, – а парни вола водят. Нечего им на берег ходить, заложных тревожить.

Снова притихла горница. Ветерок пролетел от окна, колыхнул волосы, словно весточку нёс от не изживших своего века.

– Русалки-то ведь и есть заложные, – вздохнула Ждана, ведя рукой, словно лебедица крылом. Бросила на Тихомира печальный взгляд: – Горемычные…

– Отчего ж они нынче выходят?

– Оттого, что тяжко им. В церкви не отпеты, земля их не принимает, – протяжно сказала Фёкла. – Говорят, нечистому служат… Только в Семик их поминать можно, Семик – их душам отрада. Вот и выходят потешиться.

– Нынче воробьиные ночи, – добавила Снятава. – Гроза будет…

– С зарницами, с бурями воробьи вылетают, чирикают, – напевно затянула Аглая. – Ночка пёстрая становится, будто сам воробей, а ещё, говорят…

– Хватит уж страх нагонять, – оборвала Верёнца. – Кумиться идти пора!

* * *

 
Берёзонька белая,
Берёзонька кудрявая
На чём приехала?^[3]
 

Лёгкий, скользящий шаг. Пальцы летят по ветвям, перебирают невесомо зелень, ленты, косы подруг… Хоровод да заклички, шёпот да смех. А шёпот мешается с шумом листвы, смех плывёт в туман, молкнет там, отводит русалок.

 
На ковре, на золоте,
На атласе, на бархате.
 

Девки вынимают яйца да мёд, украшают берёзу цветами, спрашивают ласково друг у дружки: будешь ли мне кумой? А берёзку спрашивают:

 
У кого же ты гостила?
 

Молодые ветки оборачиваются венками, звенят медные крестики-тельники, целуются Фёкла с Аграфеной, Ждана со Снятавой через венок, становясь кумами, шепчут друг другу:

 
– Вы, кумушки, голубушки, сестрицы мои,
Вы кумитеся, любитеся, любите меня.
Пойдёте вы во зелен сад – возьмите меня.
Сорвёте вы по цветику – сорвите и мне.
Совьёте вы по венчику – совейте и мне^[4].
 

А берёзка отвечает:

 
– У отца, у матери,
У роду, у племени,
У красных девушек.
 

Кумы садятся под деревом, под широким венком, едят яйца, журавли ходят на берегу, а в тумане поют русалки, тихие, страшные, беспокойные:

 
– Хотят берёзоньку срубить
И её в речке утопить.
 

Ветки мелькают, расходятся, берёза кружится и на миг показывает девкам Тихомира, глядящего заворожённо меж листьев. Стоит он вдалеке, возле городьбы из валежника, но и с берега ясно: совсем околдован. А ветер приносит блеск его глаз, быстрокрылые воробьи трещат, что мнёт в пальцах умелец ветвь лозы, и превращается эта ветвь в его руках в птицу, в солнце, в лунницу или ключик, в крыло, в папоров цвет и в саму судьбу.

* * *

Ушли девки, успокоилась речка, русалки убрались восвояси до ночи. Только Тихомир ходил по деревне сам не свой, теребил в пальцах лозу, всё посматривал на Верёнцу.

Та подумала уж, поди, глаз положил, да не таков был этот умелец, не позарился ни на одну из девок, а ведь до чего Агафья красна, до чего Ждана добра да щедра, до чего Аглая улыбчива, белокожа…

– Верёнца. – Стук в окно, шёпот, лунный лик в стёкла.

– Ах ты дурень! Кто ж в Семик по ночам в окна стучится к людям добрым?!

– Отведи меня к русалкам.

– Че-его?..

– Отведи меня к русалкам, Верёнца. Повидать их хочу.

– Совсем ополоумел? На что тебе на русалок смотреть?

– Фигурки потом сплести…

– А чего ко мне явился?

– А кроме тебя никто не отведёт. Струсят. – Сверкнули во тьме глаза. – Если согласна, выходи к овину…

Ругая себя – что удумала, ох, что удумала! – Верёнца прокралась к овину. Под ноги стелилась мягкая молодая трава, шептались над головой Стожары и Божья Дорога^[5], а она всё думала: неужто на глаза золотые, на улыбку застенчивую идёт? На то, что не к другой какой девке пришёл, хоть и ластились к нему, а к ней?

Но больно уж батюшка при себе крепко держал; больно уж матушка горевала. Хоть на ночку хотелось вырваться.

– Тут я.

Верёнца аж подпрыгнула. Шёпотом выдавила:

– Чтоб тебя леший взял – так пугать! Самому-то не боязно на реку идти?

– Не-е, – протянул Тихомир, запрокинул голову, считая звёздочки над избой. – Я давно на мавок поглядеть хотел – за тем и пришёл. Сама-то не испужаешься?

Верёнца только головой качнула – коса из стороны в сторону мотнулась. Передразнила:

– «Поглядеть хотел»! Ишь! Отведу тебя к берегу, так и быть, а дальше и шага с тобой не сделаю.

Тихомир согласно кивнул, и Верёнца прищурилась:

– Ну а ты мне что? В ответ?

– Я тебе оберег сплету, – сказал Тихомир. – Ровно живой будет.

Верёнца припомнила горлиц и дивные цветы из лозы, что прятались у Тихомира в корзине; вспомнила, как ахали девки. Купить-то недёшево будет, не у каждой батюшка на такое монеты даст. А подарочки, которыми одарил Тихомир хозяек да девок, – умелые, да маленькие совсем, простенькие: коробок али колобок. Оберег – другое дело. Если бы уговорить его лунницу сплести…

Верёнца махнула косой. Подобрала выбившиеся волосы под очелье, велела:

– Ишь какой… Ну, не шуми смотри! Мать проснётся – погрозней русалочьего батюшки будет…

– Как скажешь – так и сделаю. След в след за тобой пойду.

…Быстро зашагали они по уснувшей Око2вине. Молодые берёзки клонили ветки, царапали по голым рукам. Листья путались в волосах, ветер поднимался, бросал в лицо пыль и щепки. Ни в одной избе огня не горело, и всюду у порогов поблёскивали в лунном свете лён и полынь. Как и все, ходили оковинцы в церковь, а от мавок полынь сушили, носили кресты, а детей нет-нет да и старыми именами называли – теми, что ещё предки носили, Перуну поклоняясь. Выбрались за околицу. Ржаное поле темнело вдали, белели берёзовые стволы, гудели клёны. Воробьи притаились перед грозой.

Шли к реке краем поля. Шевелилась рожь, будто бродил в ней кто. Тонкий колосок хлестнул по коленке, Верёнца отскочила, вцепилась Тихомиру в запястье.

– Что ты?

Шепнула:

– Пока жито цветёт, русалки в жите ходят… А воробьи слетятся – нечисть судить станут…

Обняла себя руками, растёрла в пальцах полынный листочек.

– Пошли, что ли, дальше… Близко уже… Да тихо, смотри…

Вот и рожь кончилась, и облака разошлись – обливала луна светом умельца-чужеземца и девку, что в неверный час неверного человека вела туда, где никому бы в этот час быть не надобно…

Звёзды плыли в мелкой волне, перлами посверкивала роса в жите, блестела на листьях. Туман поднялся густой, гулкий – да унялся тут же. Тихомир отвёл рукой ветку – и вышли к Сáженке.

Тенями промелькивали на том берегу русалки.

Умелец встал, зачарованный, да так и не шевелился, будто не дышал. Будто глазами пил реку и смутные фигурки за тёмным ночным стеклом. Потом принялся водить руками, будто из воздуха, как из лозы, плёл: гнул, гладил.

– Мир живой… Ты не потревожь его ненароком, – испуганно шепнула Верёнца.

– Да уж не потревожу…

В глазах его отражалась луна, и вспыхивали искры, как будто заложные покойники плескались в самом глубоком море, зажигая негреющие огни.

Зима

Время и малые, и великие скорби лечит, летит паутинкой по осени, по зиме накрывает тревоги снегом. Своим чередом катилось в Оковине колесо года, ткалось полотно жизни. Проводили Русальную неделю, встретили лето, осень выдалась щедрая, ягодная, за нею зима пуховая, а следом и весна с таяньем, с лебедями…

Доходили до деревни вести, мол, умелец давешний из лозы принялся не птах да цветы плести, не корзины да короба, а берёзы с русалками. И до того они любы пришлись народу, что на каждый торжок возит теперь умелец «мавочек да берёзоньки» – разбирают, как пряники горячие из печи.

Судили, рядили, их ли это умелец или другой какой. Да кто его знает! Есть ли кому до него дело, когда у самих хлопот полон рот: дом, скот, шитьё да прядение, вечёрки да колядки…

А Верёнца, слыша это, всякий раз вспоминала, как возвращались они воробьиной ночью в деревню, как шёл Тихомир, будто морок кто на него накинул. Как утром, чуть не до свету, явился к ней, протянул куколку на ладони:

– Вот тебе обещанное.

Верёнца поглядела, и почудилось спросонья, что куколка живая, золотятся волосы облаком, сарафан трепещет, глаза горят. Такая была красота, что в руки взять страшно. И тянуло от куколки тревогой ночи: словно платой была за то, что отвела чужака к реке. Запоздалой платой: сделано уж было дело.

– Спасибо тебе, умелец, за оберег чудный, да уж больно хорош, дороже стоит, чем мавки ночные… – Сказала, а у самой сердце сжалось. – Продай на торжке.

Тихомир не стал спорить – спрятал куколку, сверкнули глаза, и поминай как звали.

Верёнца весь день промаялась, и не то русалки, не то воробьи в уши нашёптывали: зря, зря… от оберегов, девица, не отказываются, обереги, девица, не напрасно дарятся…

А по деревне водили хороводы, девки смеялись, свирель Тихомира звенела: то и дело под окнами раздавались говор и песни.

А воробьи да мавки всё шептали в уши: зря, ох зря! Отмахивалась Верёнца, отговаривалась, пряталась за делами, а к вечеру не выдержала, побежала в избу, где умелец на постой встал.

– Здравствуй, Анисья! Не дома ли умелец, что у тебя гостюет? Коли дома – позови, перемолвиться надо.

В другое время сказала бы такое и вспыхнула: ишь ты, к парню явилась, чужаку, словом зовёт перемолвиться! Но сейчас не до того было, неспокойно было на сердце, рябь шла, будто дул по реке ветер.

– А нет уж умельца, – развела руками Анисья. – Был да ушёл. Солнце ещё на закат не повернуло, а он уж собрал короба свои да попрощался. Гляди, какую диковинку за постой оставил…

Протянула Верёнце птичку из лозы – ровно живую: перья лёгкие, чуть не прозрачные, подуешь – трепещут, глаз глядит – будто в душу смотрит.

– Славный умелец, – вздохнула Анисья, – да, видать, умение его дурную цену взяло: шебутной он, странный. Перед тем как уйти, знаешь, что учудил?

– Что?..

Птица из лозы обожгла Верёнце ладонь, будто это уголёк из печи был, а не ивовый стебель.

– В реке искупался. – Анисья перекрестилась. – В Клечальную-то^[6]! А после его никто и не видел. Пропал, поди, парень. Утащ-щат русалки…

«Пропал парень».

Слова отдавались в мыслях, пока тяжело возвращалась Верёнца в избу. Как бы и она заодно с ним не пропала – купаться-то не купалась, но у Саженки вместе были… Но шло время, лечило скорби, укрывало тревоги – вот уж и забыла Верёнца думать о златоглазом Тихомире да живой куколке. Только изредка, в тёмную полночь, когда молния колола небеса над избой али густой снег заметал свет, – вздрагивала.

Но чем ближе весна была, чем ярче солнце светило, тем легче на душе становилось. Скоро уж новая Русальная неделя, новые воробьиные ночи – наберёт Верёнца лучшего мёду, лучшего хлеба, самых крупных яиц достанет, отдаст матушке-земле у реки. Берёзам вплетёт самые красивые ленты – прощенья попросит. Русалкам шепнёт, что не со зла, не подглядывать чужака привела, а по глупости, по незнанию своему, потому, что очень уж лунницу хотелось на защиту после того, как сестрёнку меньшую медведь задрал… Да и трепыхалась, жалила огоньком надежда: ну как её, сестричку, на другом берегу увидит?

…Но шли дни, разлилась уж весна вовсю вокруг Оковины – а в самой Оковине земля и не думала просыпаться. Похмыкивали сначала оковинцы, в затылках чесали, будили землицу, как умели, а потом и крепко тревожиться начали: что за беда явилась?

Всюду уже берёзки шелестят, клёны наливаются силой, а в Оковине и травы не видать: сухая земля, листья с прошлой осени да иголки. Как такую пахать, как сеять?

Лес шуршал старой листвой, а река молчала.

Смурные ходили оковинцы. Жаворонков из теста пекли, костры разводили, весну закликали на все голоса – всё тщетно, ни травинки не было на земле. Решили ехать в соседние Чутыри2 за помощью и советом. Путь туда через торжок шёл – на котором, болтали, умелец фигурки свои показывает.

Верёнца упросила отца взять её с собой. Не на месте было сердце. Не с кем было поделиться, некому душу облегчить – такое ведь и куме сказать страшно: что накликала беду на родную землю…

А река молчала, хрустели листья, сухие, тяжёлые, и земля тяжко ворочалась, словно снился ей дурной сон и никак она не могла очнуться.

Торжок

Стоило отъехать от околицы – и началась весна: сырая, сладкая, птичья, черёмуховая… Голову кружило от запаха, теснило грудь от тоски и красы кругом.

Пока катились в телеге по зелёной земле, по весне и солнцу, всё думала Верёнца: сестрёнку не сберегла, а теперь и деревню губит…

Но как ни темно было на душе, а всё ж таки дух захватывало на торжке, глаза разбегались: тут тебе холст, там – пряжа, тут на рогоже орехи, рыба, бусы стеклянные, там – сафьяновые сапоги блестят золотым шитьём… как глаза Тихомировы.

Опомнилась Верёнца, вспомнила, зачем приехала. Рыщет взглядом, ищет умельца. На батюшкин вопрос:

– Что тебе хочется, зёрнышко моё? – только и может, что ответить:

– Погуляла б я, батюшка, часок, поглядела б на диковинки здешние, мне и хватит…

После гибели сестрицы батюшка с неё, бывало, неделями глаз не спускал, но уступил, позволил – тем более оказались тут и мужики из Больших Чутырей, у которых, сказывают, тоже как-то весна не являлась…

Не шла Верёнца по торжку – летела: потроха, пряники, бублики, иголки… Миновала сундучные ряды, миновала мясные. Вот уже и сарафаны праздничные, и полотна пёстрые, и птицы живые в клетках… Вот свистульки да дудочки, вот потешки, мишки да орешки, – вот кружевной ряд, жемчужный, серебряный, стекловой…

Сердце вылетело из груди, птахой взмыло над пёстрым гомоном, опустилось обратно, вернулось камнем.

Вот. Вот они, нельзя не узнать.

Их, оковинская, берёзка кривая у речки. Их, саженковские, мавки, что тенями мелькают. Прячутся меж лодочек-челночков, меж люлек и ларей, меж птиц и цветов, да от Верёнцы не спрячешься.

Бросилась к дощатой лавке, на которой разложены были сокровища из лозы, сосчитала взглядом: много, много мавок и берёз много! Но на ней и бусы стеклянные, и серьги-двойчатки – батюшкин подарок, и ленты шёлковые… Лишь бы успеть только…

– А Тихомир где? – спросила хрипло. – Умелец? Что фигурки все эти сплёл? Перемолвиться с ним хочу.

– Много чести тебе с Тихомиром перемолвливаться, – бросил лавочник. – Я за него. Меня спрашивай.

– Не продавай мавочек да берёзоньки! – взмолилась Верёнца. – Сей же час вернусь, все куплю!

– Что мне тебя ждать, – протянул тот лениво. – И без тебя охотников полно.

– Не продавай! – жарко повторила Верёнца, кинулась уж назад, к коробейникам, да в последний миг заметила среди фигурок куколку – ту самую, что Тихомир для неё сплёл. Стояла, ровно живая, поглядывала косо и грустно, словно сказать хотела: предала ты меня, Верёнца, отдала, теперь мне ни тебя, ни землю твою не защитить…

– Не продавай!

Бросилась, заполошная, в ряд, где иголками да одёжками торговали, срывала с себя по дороге бусы, вынимала из волос костяной гребень. Всё сбыла коробейникам, что сумела, побежала обратно к лавочнику с лозой…

Снова птахой вылетело из груди сердце, сделало круг и вернулось: стоял за лавкою Тихомир. Ни на росинку не поменялся, всё тот же: застенчивый вроде, а глаза сверкают из-под кудрей и пальцы из воздуха что из лозы выплетают что-то, что никто, кроме него, не видит.

Может, куколка только золотая и видит.

– Тихомир!

– Верёнца? Что такое? Пожар где?

– Весна у нас не пришла! Оттого, что на русалок ты в воробьиную ночь глядел!

Недолго объясняла. Темнел лицом Тихомир.

– Ты творец… умелец… Ты увидеть хотел, не думая о цене… А цена всё равно настигла… – шептала. – Обидели мы реку, обидели берёзы. Не плети больше ни берёз, ни русалок, жизнью своей заклинаю! А этих мне продай…

Шептала – а сама думала: чтó теперь её жизнь, когда вся Оковина из-за неё гибнет?