Глава 1. Путник без имени

Пыль не оседала. Она висела в воздухе густым рыжим киселем, забивалась в складки одежды, скрипела на зубах, делала каждый вздох похожим на глотание наждачной бумаги. Солнце стояло в зените, и под его безжалостным взглядом старая трасса I-10 плавилась, как чёрная лента, оставленная на раскалённой сковороде. Асфальт давно превратился в ломкую корку, местами вздыбленную корнями мёртвых деревьев, но направление ещё угадывалось: на запад. Всегда на запад.

Человек шёл один.

Он двигался с той размеренной, почти механической экономностью, которая даётся годами выжженных дорог. Каждый шаг — точно выверенная длина, корпус чуть наклонён вперёд, руки свободны, но ни одна мышца не расслаблена. Его сапоги, когда-то бывшие армейскими берцами, превратились в лоскутья кожи, перетянутые сыромятными ремнями; они глухо ступали по спекшейся грязи, поднимая маленькие облачка серой мути. Плащ — тяжёлое, многократно штопаное полотно, пропитанное грязью и потом, — свисал с плеч неровными складками, скрывая очертания тела, но не скрывая главного: за спиной, под плащом, висела сумка.

Она была невелика, поношена, с длинным ремнём, перекинутым через левое плечо. Кожа сумки потрескалась, углы обтёрлись до белизны, но сама сумка держалась на удивление крепко. Человек время от времени касался её локтем — не глядя, машинально, как касаются сердца, чтобы убедиться, что оно ещё бьётся.

Лица под капюшоном не было видно. Только нижняя часть — обветренные, потрескавшиеся губы, жёсткая щетина на впалых щеках и глубокие морщины, которые ветер резал по сторонам рта, как ножом. Кожа была смуглой до черноты, не от рождения, а от солнца, от пыли, от тысяч дней, проведённых под открытым небом. Возраст не угадывался: ему могло быть сорок, а могло быть и шестьдесят — катастрофа уравняла всех, сделав старость преждевременной, а молодость — редкой роскошью.

За плечами, помимо сумки, торчал длинный свёрток, перемотанный грязными бинтами. По форме он напоминал то ли посох, то ли меч — что-то, чем можно опереться на привале и чем можно встретить того, кто подойдёт слишком близко.

Он шёл уже четвёртый час после короткого утреннего привала. Вода во фляге, притороченной к поясу, кончалась. Он знал это, но не ускорял шаг и не замедлял. Он знал также, что где-то впереди, судя по обломкам указателей и ржавым каркасам автозаправок, должен быть городок — или то, что от него осталось. Но до него ещё идти и идти, а солнце пока только начинало свой долгий путь к закату.

Пустыня вокруг простиралась однообразная, словно выжженная страница. Слева тянулась полоса мёртвого леса — стволы, похожие на кости гигантских животных, тянулись к небу без единой ветки, без единого зелёного пятна. Справа — низкие холмы, покрытые россыпью камней и редкими кустами колючки, которая умудрялась выживать даже здесь. Трасса, которой он следовал, была почти незаметна — только полоса чуть более спрессованной земли, кое-где засыпанная песком, кое-где утыканная осколками стекла и выцветшими пластиковыми обломками.

Он не носил часов. Но чувство времени было в нём встроено так же прочно, как кости. Ещё три часа — и солнце начнёт садиться. Ещё полтора — нужно будет найти место для ночлега. Желательно с укрытием от ветра и с возможностью обзора. В этих краях он шёл впервые, но все края были одинаковы после того, как мир умер.

Ветер переменился. Это случилось незаметно — просто вместо горячего, сухого дыхания пустыни с запахом озона и горелой земли в лицо вдруг потянуло чем-то ещё. Человек под капюшоном чуть повернул голову. Пахло гарью, но не старой, а свежей — так пахнет костёр, в который бросили сырые ветки и пластик. И ещё — металлом. И потом.

Он не остановился, но его походка изменилась неуловимо: шаг стал короче, плечи чуть опустились, центр тяжести сместился вниз. Правую руку он медленно, не делая резких движений, просунул под плащ, туда, где на поясе висела ножны с коротким тесаком. Лезвие было недлинным — ладони в полторы, — но тяжёлым, заточенным с одной стороны, как у мясницкого ножа. Он называл его про себя просто «резак». Достаточно, чтобы перерубить горло или вскрыть консервную банку. Оружие для ближнего боя, когда отступать уже некуда.

Шум он услышал первым. Низкий, нарастающий гул, который трудно было отличить от ветра, но который ветром не был. Человек знал этот звук — старые двигатели на биотопливе, переделанные из генераторов, ревущие, как раненые звери. Такие ставят на самодельные багги, которые местные банды собирают из обломков военных машин и сельхозтехники.

Он сошёл с трассы. Не побежал, не спрятался — просто свернул вправо, к холмам, выбирая путь среди камней, где колёса застрянут или потеряют скорость. Шаг его оставался размеренным, но теперь в нём появилась жёсткость — как у зверя, который засёк охотника и готовится либо уйти, либо принять бой.

Двигатели взревели громче. Два, может быть, три багги. Они шли с востока, по трассе, по его следу. Человек знал, что следы остаются: отпечатки сапог на пыльной дороге, примятую траву там, где он сворачивал, даже запах — для собак или тех, кто приручил диких псов. Но лая он не слышал. Значит, едут наугад, прочёсывают территорию, надеются на удачу.

Удача была на их стороне. Первый багги выскочил из-за холма, когда человек не дошёл до каменной гряды всего сотню шагов. Машина была сварена из обрезков труб, с огромными колёсами от трактора, с ржавым листом вместо капота. На крыше торчал пулемёт — или то, что от него осталось: длинный ствол, обмотанный тряпками, и ящик с патронами, прикрученный проволокой. За рулём сидел тощий мужик в противогазе без фильтра, рядом с ним — ещё двое, в лохмотьях, с мачете и обрезами.

Багги вильнул, перегораживая дорогу к холмам. Человек остановился. Он стоял ровно, не поднимая рук, не делая угрожающих жестов. Капюшон скрывал его лицо, но они и так видели всё, что им нужно: одинокий путник, наверняка с припасами, возможно, с оружием. И главное — один.

— Эй, странник! — голос водителя был сиплым, с присвистом, будто горло протёрли наждаком. — Куда прёшь, не видишь, чья тут земля?

Человек молчал. Второй багги подъехал сзади, отрезая путь назад. Третий, видимо, отстал или объезжал препятствие. Двое из первой машины спрыгнули на землю. Один — молодой парень с выбритой головой, покрытой лишаями, — держал обрез двустволки, стволы которой были спилены под обрез. Второй — пожилой, с длинной седой бородой, спутанной в колтуны, — поигрывал мачете, лезвие которого блестело на солнце маслянистыми разводами.

— Слышь, я с тобой разговариваю, — водитель выбрался из-за руля, потянулся, хрустнув позвонками. Он был выше остальных, худой до прозрачности, с ключицами, торчащими, как спицы. На шее висело ожерелье из пальцев — высушенных, почерневших, нанизанных на стальную проволоку. — Ты чей? Из какого поселения?

— Ничей, — голос человека под капюшоном был низким, спокойным, без тени страха. Он звучал так, будто говоривший давно привык, что каждый его ответ может стать последним, и это придавало словам странную, почти гипнотическую весомость.

— Ничей, значит, — водитель осклабился. Зубов у него было мало, но те, что остались, желтели, как старая кость. — Ничей — значит, ничей. А что у тебя в сумке, ничей?

— Мусор. Старьё. Ничего ценного.

— А ну покажи.

Молодой с обрезом шагнул вперёд, стволы нацелились в живот путнику. Тот не шевельнулся. Ветер шевелил край его плаща, открывая тощий пояс с флягой и рукоятью ножа. Водитель заметил нож, усмехнулся:

— Игрушка. Ну, давай, скидывай сумку, и вали отсюда. Живым отпустим, если не дури.

— Мне нужно идти на запад, — сказал человек. В его голосе не было просьбы. Просто констатация факта, такая же незыблемая, как то, что солнце всходит на востоке.

— На запад? — водитель хохотнул, оглянулся на своих. Те поддержали — нервно, сбивчиво. — Тут все на запад прут. Думают, там молоко и мёд. А там такая же жопа, как везде. Только песка больше. Давай, не тяни. Сумку — на землю, и проваливай.

Парень с обрезом шагнул ещё ближе. Дуло упёрлось путнику в грудь, прямо в грудину. От парня несло потом, дешёвым самогоном и страхом. Страх был в нём такой густой, что перебивал даже запах гари. Он боялся этого молчаливого, неподвижного человека. И это было правильно.

— Сними сумку, — повторил водитель, теряя терпение. — Или я велю прострелить тебе колено. А потом сниму сам. Выбирай.

Человек медленно поднял руки. Жест был плавным, не угрожающим, но что-то в нём заставило парня с обрезом отшатнуться — на долю секунды, но этого хватило.

Дальше всё произошло так быстро, что ни один из бандитов не успел даже понять, как именно.

Правая рука путника нырнула под плащ, выхватила тесак, и лезвие прошло по стволам обреза снизу вверх, с такой силой, что отбросило оружие в сторону вместе с двумя пальцами парня. Тот заорал, схватился за изуродованную кисть, а человек уже крутанулся на месте, уходя с линии атаки бородатого с мачете. Мачете просвистел в воздухе, где секунду назад была его голова, и в тот же миг тесак вошёл в бок пожилому бандиту — коротко, точно, между рёбер. Бородатый выдохнул, согнулся, оседая на колени, и из его рта хлынула тёмная, почти чёрная кровь.

Водитель рванул к багги, крича что-то нечленораздельное, но человек догнал его в три прыжка, схватил за воротник куртки и швырнул на землю. Тесак замер у горла. Глаза под капюшоном — серые, ледяные, без единого проблеска жалости — смотрели на бандита сверху вниз.

— Тихо, — сказал человек. И было в этом слове столько спокойной, абсолютной власти, что водитель замер, даже не пытаясь дышать.

Второй багги, тот, что стоял сзади, взревел двигателем, разворачиваясь. Человек услышал, как лязгнул затвор — там, наверху, кто-то заряжал что-то посерьёзнее обреза. Не глядя, он рванул водителя вверх, приставив лезвие к его шее, и пригнулся, используя его тело как щит.

— Брось! — заорал кто-то с багги. — Брось нож, мразь!

Человек не ответил. Он медленно пятился к камням, волоча за собой заложника. Водитель, бледный как смерть, бормотал:

— Отпусти... отпусти, мы тебя не тронем... забирай что хочешь...

— Мне ничего от вас не нужно, — голос путника был ровным, как натянутая струна. — Я уйду. Вы останетесь здесь. Если кто-то последует за мной, я убью не только его.

Он отпустил водителя толчком — тот кубарем покатился по пыли, загребая руками, пытаясь уползти к своим. Человек развернулся и быстрым, но не бегущим шагом двинулся к каменной гряде. Пули засвистели через секунду — две, три, срикошетили от камней, взрыхлили песок у ног. Но он уже нырнул в расщелину, скользнул между двумя огромными валунами, и исчез в лабиринте мелких ущелий.

Погони не было. Бандиты, пересчитывая потери, решили, что связываться с таким путником дороже, чем он стоит.

Он шёл по сухому руслу ручья, петляющему между камнями, пока шум двигателей не стих окончательно. Только тогда позволил себе остановиться. Прислонился спиной к нагретому за день граниту, закрыл глаза. Дыхание было ровным — почти ровным, если не считать лёгкой дрожи в пальцах правой руки, которая всё ещё сжимала тесак. Он посмотрел на лезвие. Кровь уже засохла, превратившись в бурую корку. Вытер его о край плаща, сунул в ножны.

Потом, всё так же не открывая глаз, ощупал сумку. Ремень цел, замок на месте, сама сумка не пострадала. Он расстегнул её, запустил руку внутрь и нащупал твёрдый, обтянутый тканью прямоугольник. Пальцы пробежались по корешку — туда и обратно, проверяя целостность. Всё было как всегда.

Он вытащил книгу, чтобы убедиться.

Это была не Библия. Не в том смысле, в каком мир привык понимать это слово. Книга, которую он нёс, была толще, тяжелее, переплетена в грубую чёрную кожу, на которой не было ни названия, ни креста, ни единого опознавательного знака. Бумага внутри пожелтела, но текст, напечатанный мелким, плотным шрифтом, оставался читаемым. Человек не знал, сколько ему ещё идти, но знал, что каждый день, каждый час, каждый шаг приближают его к цели. И что никакая встреча в пустыне не заставит его свернуть.

Он пролистал несколько страниц, не вчитываясь, просто убеждаясь, что они на месте. Потом закрыл книгу, снова убрал в сумку, застегнул. Привычным движением поправил ремень, чтобы сумка лежала плотнее к спине, и продолжил путь.

Солнце клонилось к закату, тени от камней удлинялись, наливаясь фиолетовым. В ущелье пахло сухим мхом и древней, выветренной пылью. Где-то вдали, за грядой, раздавался лай — теперь уже настоящий, собачий. Значит, бандиты всё-таки пустили псов по следу. Человек ускорил шаг, выбирая места, где камень не держит запаха: пересохшие русла, участки с плотным гравием, нагромождения скал.

Через час он вышел к руинам придорожного мотеля — когда-то это была придорожная закусочная с парой домиков, теперь — груда битого кирпича и покорёженной арматуры. Но одно здание уцелело наполовину: бетонный блок, где, судя по остаткам вывески, был склад или кухня. Крыша обвалилась только с одной стороны, другая ещё держалась, образуя подобие навеса. Человек проверил углы, убедился, что здесь никого нет, и устроился на ночлег.

Он не разводил огня. Достал из внутреннего кармана плаща горсть сухих лепёшек — пресных, твёрдых, смешанных с дроблёным зерном и солью, — размочил их последними глотками воды из фляги и съел, не чувствуя вкуса. Потом снова достал книгу, положил перед собой на колени и некоторое время просто сидел, глядя на неё. В темноте, под бетонным навесом, лицо его было почти неразличимо, но можно было разглядеть, как он медленно проводит пальцами по обложке, словно читая что-то, написанное не буквами, а самой фактурой старой кожи.

— Ты чего такой тяжёлый? — спросил он тихо, обращаясь к книге, как к живому существу. Голос его потерял ту жёсткость, что была при встрече с бандитами, стал мягче, почти задумчивым. — Вроде немного страниц, а тянет, как мешок с песком.

Он помолчал, словно ожидая ответа, потом усмехнулся одними уголками губ.

— Знаешь, сколько раз меня сегодня могли убить? Не считал. А ты хоть бы помогла. Ничего, я потерплю. Ты главное — дойди. А я дойду.

Он говорил это не в первый раз. Монологи с книгой стали его привычкой за долгие месяцы пути — может быть, единственной слабостью, которую он себе позволял. В пустыне, где не с кем перемолвиться словом, где каждый встречный норовит либо ограбить, либо убить, книга оставалась единственным слушателем. И он рассказывал ей всё: о пройденных милях, о встречах, о том, что видел на руинах городов, о снах, которые мучили его по ночам. Иногда ему казалось, что она отвечает — не словами, но чем-то вроде тепла, которое исходило от переплёта, когда он держал её слишком долго.

— Сегодня трое, — продолжил он, переворачивая книгу на другую сторону, чтобы она лежала ровнее. — Двоих пришлось... ну, ты знаешь. Одного отпустил. Может, зря. Псы пошли по следу, придётся завтра делать крюк через каменья. Но ничего, мы не в первый раз.

Он замолчал, вслушиваясь в ночь. Ветер стих, и тишина стала почти осязаемой — такой, что слышно было, как песчинки осыпаются с края бетонной плиты. Где-то далеко, на трассе, всё ещё рычали двигатели, но теперь они удалялись. Бандиты, видимо, решили, что потеряли след, или просто не захотели углубляться в холмы в темноте.

Человек зевнул, прикрыл книгу и убрал её в сумку, которую засунул под голову вместо подушки. Плащ он накинул на себя как одеяло, нож оставил под правой рукой, в полуметре от ладони. Так он спал всегда — чутко, поверхностно, готовый вскочить в любую секунду.

— Завтра будет город, — пробормотал он уже сквозь дремоту. — Надеюсь, там есть вода. И чтобы без глупостей.

Последнее, что он увидел, прежде чем сомкнуть глаза, была россыпь звёзд над проломом в крыше. Они были здесь такими же, как везде — чужими, холодными, равнодушными к тому, что творится внизу. Но он смотрел на них с тем же спокойствием, с каким смотрел на книгу. Потому что звёзды, как и книга, были единственным, что осталось от прежнего мира неизменным.

Он проснулся за час до рассвета. Это было не пробуждение в привычном смысле — скорее, медленное возвращение сознания на поверхность, как пузырёк воздуха поднимается из глубины мутной воды. Сначала звуки: шелест ветра, скрежет песка по бетону, далёкий камень, сорвавшийся с осыпи. Потом запахи: сухая пыль, ржавчина, слабый, едва уловимый дух гниения — откуда-то из-под обломков, где, возможно, лежало что-то не погребённое. И наконец — тело: затекшая шея, онемевшие пальцы, тупая боль в колене, которое он ушиб во вчерашней стычке.

Он открыл глаза. Серая, предрассветная муть заливала развалины, делая их похожими на рисунок углём на мокрой бумаге. Человек поднялся, размял плечи, присел несколько раз, разгоняя кровь. Проверил нож, флягу — пусто, — сумку. Всё на месте.

На востоке небо начинало светлеть, обещая очередной день невыносимого жара. Нужно было уйти как можно дальше, пока солнце не поднялось высоко. Он выбрался из-под навеса, окинул взглядом окрестности. Следов ночного визита не было — только его собственные вчерашние отпечатки, уже наполовину занесённые песком.

Он двинулся дальше, обходя холмы с южной стороны, чтобы сбить со следа возможных преследователей. Земля здесь была каменистой, твёрдой, и он шёл быстро, почти не оставляя следов. Иногда он останавливался, прислушивался, оглядывался. Но пустыня молчала.

К полудню, когда солнце набрало полную силу и воздух начал дрожать над нагретыми камнями, он вышел на возвышенность, откуда открывался вид на долину. Внизу, в нескольких милях, виднелись строения — ржавые крыши, трубы, остатки ограждений. Городок. И, судя по тонкой струйке дыма над одним из зданий, обитаемый.

Человек остановился, достал флягу, прикинул, сколько воды ему нужно, чтобы пересечь долину, и снова убрал её. Потом, не отрывая взгляда от городка, коснулся локтем сумки.

— Ну что, — сказал он, ни к кому не обращаясь, или обращаясь к ней, к той, что лежала за спиной. — Пошли знакомиться. Только, пожалуйста, без приключений. Хотя бы сегодня.

И он начал спуск в долину.

Ветер, дувший с запада, донёс запах дыма, варёной пищи и ещё чего-то — горького, кисловатого, напоминающего запах старой аптеки. Городок ждал. И путник без имени шёл навстречу, зная одно: он пройдёт через него, как прошёл через сотню других, и пойдёт дальше. Потому что книга должна была оказаться там, где её ждали. И он должен был её туда доставить.

Даже если бы пришлось идти до края земли.