Пролог

Книга первая

Углегорск – гнилой городишко, где закон пишут стволы и хром. Мотоклуб «Псы Преисподней» под руководством Степана «Седого» Волкова держит местный оружейный рынок. Его пасынок Роман «Рэм» Ветров, вице-президент, находит старые дневники родного отца, основателя клуба. Там – не байки про братство, а план, как вывести «Псов» из грязи в легаль. Но Седому нахер не упёрся этот светлый путь: он хочет бабла и власти. Рэм разрывается между памятью отца и долгом перед клубом. Когда его жена Алиса рожает недоношенного сына после передозировки, а федералы давят на сделку, искры летят. Внутри клуба – крыса. Снаружи – конкуренты из «Чёрных стервятников». Роман узнаёт, что смерть отца – не случайность, а заказ Седого. И заказывал его с ведома Зои «Матери», жены Седого и матери Рэма. Теперь парню придётся выбирать: стать таким же чудовищем или порвать с клубом. Выбор – хуёвый.

Дождь в Углегорске всегда был мразотным. Не как у людей — освежающий, летний, пахнущий озоном. Нет. Здесь он липкий, холодный, с привкусом мазута и ржавчины. Он тек по стёклам гаража, где стоял «Харлей» Романа Ветрова, и Роману казалось, что это сам город плачет кровавыми соплями. Или просто ссыт на него сверху. Какая, нахуй, разница?

Он затянулся сигаретой — последней в пачке «Космоса», мятой, с оторванным фильтром. Горела она как дерьмо, но другого не было. Седой, сука, опять забрал всю нормальную выручку себе, а клубу оставил копейки. Сказал: «На новое оружие нужно». На какое новое оружие? У них склад на окраине всё равно под наблюдение федералов попал, груз лежалый, стволы ещё с чеченской кампании. Но Седой — президент. Ему виднее.

Рэм сплюнул тягучую слюну на бетонный пол и посмотрел на часы. Полпервого ночи. Алиса уже три часа не брала трубку. Последнее сообщение от неё пришло в девять: «Я в порядке, не волнуйся. Просто устала, лягу рано». Алиса никогда не ложилась рано. Она ждала его с любых разборок, даже если это был просто пьяный трёп в баре «У Михалыча». Сидела на кухне, пила ромашковый чай (беременность, блядь, приучила её к здоровой хуйне) и вязала. Вязала, сука, распашонки. Маленькие, смешные, с дурацкими оленями. Рэм каждый раз ржал, глядя на эти оленьи морды, но внутри у него всё переворачивалось.

Сын. У него будет сын.

Он назовёт его Данилой. В честь отца. Не Седого, нет — настоящего отца. Данилы Ветрова, который основал этот ёбаный клуб, который вложил в него душу, а потом сгорел в автокатастрофе на трассе М-8. Официальная версия — потерял управление, дождь, гололёд. Но Рэм никогда не верил в эту хуйню. Отец гонял как бог, он мог выкрутить руль на любой скорости. Там было что-то другое. Что-то, о чём молчат старые псы, когда пьют за его упокой.

Рэм затушил бычок о подошву берца и вышел из гаража. Мотор завёлся с полоборота — «Харлей» рыкнул, как сытый зверь. Дождь тут же залепил лицо, потек за шиворот кожаной жилетки с патчем «Псы Преисподней». Череп с горящими глазами и перекрещёнными шатунами. Символ того, что он — член семьи. Самой гнилой семьи в этом гнилом городе.

Дорога до дома заняла семь минут. Дом — двухэтажная хрущёвка на окраине, где когда-то давали квартиры работникам химзавода. Завод давно сдох, как и половина Углегорска, но квартира осталась. Рэм её выкупил за налёт на инкассаторов ещё в двадцать два. Тогда он был молодым, тупым и верил, что байкеры — это романтика. Теперь он вице-президент «Псов», и романтика кончилась ровно в тот момент, когда он впервые вытер чужую кровь со своего лица.

Он поднялся на третий этаж. Лампочка в подъезде не горела, как обычно. Пахло мочой, дешёвым табаком и отчаянием. Рэм достал ключи, вставил в замок. Дверь не была заперта на задвижку. Странно. Алиса всегда запиралась. Беременная, одна — мало ли.

— Алиса? — позвал он, переступая порог.

Тишина. Только холодильник гудел на кухне и капала вода из крана. Рэм включил свет в прихожей. Коридор был пуст, но в воздухе висел сладковатый запах. Он узнал его мгновенно. Тысячи раз чуял в притонах, в заброшках, где торчки вкатывают себе в вены этот медицинский рай. Героин. Ацетилированный, варёный, с уксусом и марганцовкой.

Сердце пропустило удар.

— Алиса! — заорал он, срываясь с места.

Он нашёл её в ванной.

Она лежала на кафельном полу, раскинув ноги. Голова была запрокинута, глаза открыты, но смотрят в никуда. Рядом — шприц. Обычный инсулиновый, с мутной жидкостью внутри. На животе, огромном, восьмимесячном, расползлось тёмное пятно. Кровь. Она текла оттуда, откуда не должна была течь — из-под халата, пропитывая ткань, растекаясь по плитке. Алиса бледная, как смерть, губы синие, а на лице — странное, почти блаженное выражение. Как у девственницы, которой обещали рай, а дали петлю.

Рэм замер на секунду. Потом его вырвало. Прямо на пороге, жёлчью и кофе, который он пил в гараже. Он рухнул на колени в эту жижу, не чувствуя ни отвращения, ни боли.

— Алиса… Алиса, сука, ты что наделала? — голос его превратился в хрип. Он схватил её за плечи, встряхнул. Голова мотнулась, как у куклы. — Ты слышишь меня?! Алиса!

Она не дышала.

Рэм поднёс дрожащую руку к её лицу. Щека холодная, как лёд. Ни пульса на шее, ни движения груди. Только кровь всё текла и текла, собираясь в лужицу у слива.

Он перевёл взгляд на живот. Живот двигался.

Сначала Рэм подумал, что ему мерещится. Контузия, шок, истерика. Но нет — живот дёргался. Ритмично, судорожно, как будто внутри маленькое существо пыталось выбраться наружу, чувствуя, что его убежище умирает.

— Данила… — прошептал Рэм.

Он выхватил телефон. Пальцы скользили по мокрому экрану, не слушались. Набрал 112. Длинные гудки. Потом женский голос, равнодушный, как автомат:

— Скорая помощь, слушаю.

— Жена! Жена, блядь, — заорал он. — Передоз! Беременная, восьмой месяц! Кровь! Она не дышит!

— Адрес?

Он продиктовал. Голос ответил, что бригада будет через двадцать минут.

— Двадцать?! Да она сдохнет за две! У неё пульса нет! — Рэм швырнул телефон в стену. Телефон разбился вдребезги.

Двадцать минут. Алиса умрёт через десять. Если уже не умерла.

Рэм не был врачом. Он был бандитом, мясником, который знал, как ломать пальцы и перерезать глотки. Но он знал ещё кое-что. Когда его браток Косой передознулся два года назад, они вкатили ему налоксон. Антидот. Рэм держал одну ампулу в аптечке на мотоцикле — на всякий случай. В их деле всякое бывает.

Он пулей вылетел из ванной, пронёсся по коридору, кубарем скатился по лестнице. На улице дождь хлестал уже как из ведра. Рэм сорвал чехол с аптечки, притороченной к заднему крылу. Ампула была целая. Шприц в ней тоже был — одноразовый, на пять кубиков.

Он вбежал обратно, спотыкаясь на каждом шагу. Алиса лежала так же. Рэм разорвал упаковку шприца, набрал лекарство. Нашёл вену на её руке — синюю, почти невидимую под бледной кожей. Воткнул. Нажал на поршень.

Ничего не произошло.

Он ждал. Секунды тянулись как резина. В ванной было тихо, только капала вода из крана. Кап. Кап. Кап.

— Давай, — прохрипел Рэм. — Давай, сука. Дыши.

И она вдохнула.

Хрипло, надрывно, как будто воздух был сделан из стекла. Рэм заплакал. Впервые за десять лет. Слёзы смешались с дождевой водой на его лице, и он не вытирал их.

— Алиса… малышка…

Она открыла глаза. Мутные, невидящие. Губы шевельнулись, но вместо слов вырвался только стон.

— Тихо, — сказал Рэм. — Скорая едет. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет.

Он врал. И они оба это знали.

— Ребёнок, — прошептала Алиса. Её голос был чужим, потусторонним. — Ром… ребёнок…

Рэм посмотрел на её живот. Кровь уже не текла — она хлестала. Он разорвал халат. На огромном, натянутом животе, чуть ниже пупка, виднелась крошечная ранка. Не от ножа. От иглы. Она кололась прямо в живот? Зачем? Идиотизм смертельный, но торчки творят и не такое, когда ломка сводит с ума.

Он прижал ладонь к ране, пытаясь остановить кровь. Бесполезно. Кровь шла изнутри. Оттуда, где маленький человек пытался выжить в теле, которое медленно травили уксусом и героином.

Скорая приехала через девятнадцать минут. Рэм уже не смотрел на часы. Два фельдшера — мужик с усталыми глазами и деваха с красными от недосыпа глазами. Они молча оттеснили Рэма, положили Алису на носилки, подключили капельницу, кислород. Мужик глянул на живот, на кровь и тихо сказал девахе:

— Кесарево. В дороге не успеем. Звони в приёмный покой, пусть готовят операционную.

Рэм вцепился в рукав его куртки:

— Я еду с вами.

— В машине места нет, — отрезал фельдшер. — Приедете на своей. Городская больница, родильное отделение.

Дверь захлопнулась. Сирена взвыла, и скорая ушла в ночь, оставив Рэма на тротуаре под дождём. Он смотрел на удаляющиеся красные огни и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, что он знал, всё, чем жил — клуб, братство, война, власть — всё это вдруг стало пустым и никчёмным. Потому что там, в той машине, лежала его Алиса. И его нерождённый сын.

— Ебаный в рот, — выдохнул Рэм и побежал к мотоциклу.

«Харлей» завёлся с третьей попытки. Дождь заливал свечи, мотор чихал, но Рэм газовал до отсечки, пока двигатель не взревел. Он вдавил газ в пол, и мотоцикл рванул с места, выплёвывая грязь из-под колеса.

Дорога до больницы заняла семь минут. Он гнал по встречке, подрезая такси и грузовики, игнорируя красный свет. Пару раз его чуть не снесли, но ему было насрать. Если он разобьётся сейчас — ну и хуй с ним. По крайней мере, не придётся смотреть, как его мир рассыпается на куски.

Больница встретила его запахом хлорки и смерти. Он влетел в приёмный покой, мокрый, как крыса, с красными глазами. Медсестра за стойкой испуганно отшатнулась.

— Где моя жена? Алиса Ветрова? Скорая только что привезла!

— В операционной, — ответила сестра. — Ждите в коридоре.

— Я не буду ждать, сука! — рявкнул Рэм. — Где операционная?

Он уже знал где. Третий этаж, конец коридора. Он видел табличку много раз, когда возил сюда братков с ножевыми. Рэм рванул к лифту, но лифт не работал — как всегда в этой богадельне. Побежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

На третьем этаже горел красный свет над дверью операционной. За дверью — тишина. Только приглушённые голоса и металлический звон инструментов. Рэм прижался ухом к холодному дереву. Ничего не разобрать.

Он простоял так неизвестно сколько. Минуту? Час? Вечность? Потом дверь открылась, и вышел хирург. Молодой парень в зелёной шапочке, с уставшим лицом и в крови по локоть. Рэм вцепился в него:

— Как она?

— Ваша жена? — хирург снял маску. — Она жива. Мы ввели антидот, промыли желудок. Но она потеряла много крови. Будет в реанимации.

— А ребёнок?

Хирург опустил глаза. Рэм понял всё раньше, чем тот открыл рот.

— Мальчик. Недоношенный, восемь месяцев. Мы сделали экстренное кесарево. Он очень слабый. Весит меньше двух килограммов. Сейчас он в кувезе, под ИВЛ. Следующие сутки — критические. Если выживет…

— Если?! — голос Рэма сорвался на фальцет.

— Если выживет, — повторил хирург. — Но даже тогда возможны последствия. Гипоксия, поражение ЦНС. Вам нужно готовиться к худшему.

— Пошёл ты нахуй со своим худшим, — прошипел Рэм и оттолкнул врача.

Он зашёл в палату интенсивной терапии. Там было тихо, темно, только приборы пищали и горели зелёные лампочки. Посередине стоял кувез — прозрачный пластиковый ящик на колёсиках, а внутри лежало что-то маленькое, красное, опутанное трубками и проводами. Рэм подошёл ближе.

Данила.

Его сын был размером с его ладонь. Кожа — как пергамент, сквозь неё просвечивали вены. Глаза закрыты, грудь едва заметно поднимается и опускается в такт дыхательному аппарату. На голове — чёрные волосы, такие же, как у самого Рэма. Маленькие пальчики сжаты в кулачки, на каждом — крошечный ноготь.

Рэм смотрел на это создание, и внутри у него что-то ломалось. Не ребро — нет. Что-то глубже. Душа, если она у него вообще была.

— Я тебя вытащу, — сказал он шёпотом, чтобы не спугнуть тишину. — Слышишь, пацан? Ты выкарабкаешься. Я не позволю тебе сдохнуть. Ты — Ветров. Ветровы не сдаются.

Он положил ладонь на тёплый пластик кувеза. И в этот момент медсестра — пожилая, с лицом, которое видело сотни таких же горе-отцов — тронула его за плечо.

— Молодой человек, вам нужно отойти. И потом… тут кое-что для вас оставили.

Она протянула ему потрёпанный рюкзак. Старый, армейский, ещё советский. Рэм узнал его. Это был рюкзак его отца.

— Где вы это взяли?

— Ваша жена… перед тем как потерять сознание, попросила передать. Сказала, что это для вас. От вашего отца.

Рэм взял рюкзак. Руки дрожали. Он расстегнул молнию. Внутри лежали три толстые тетради в клеёнчатых обложках. Дневники. Те самые, которые его отец вёл последние пять лет своей жизни. Рэм слышал о них, но никогда не видел. Отец говорил, что они — завещание. План того, как должен жить клуб. Как выйти из тени и стать чем-то большим, чем просто бандой на мотоциклах.

Он открыл первую страницу. Почерк отца — корявый, мужской, с кляксами.

«Ромка. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Не верь никому. Даже матери. Особенно ей. Они убили меня. Все они. А теперь слушай: клуб — это не оружие и не бабки. Клуб — это братство. И я хочу, чтобы ты его спас. Вот план…»

Рэм не смог читать дальше. Слёзы снова подступили к глазам. Он захлопнул тетрадь, сунул её обратно в рюкзак и посмотрел на сына в кувезе.

— Я сделаю это, папа, — прошептал он. — Ради него. Ради Данилы.

В коридоре послышались тяжёлые шаги. Рэм обернулся. На пороге стоял Степан «Седой» Волков — президент «Псов Преисподней». Здоровый, лысый, с бородой, заплетённой в косички, и холодными глазами, которые ничего не выражали, кроме сытого спокойствия. За его спиной маячила Зоя — мать Рэма, жена Седого. В чёрном платье, с идеальным макияжем даже в два часа ночи. Она всегда была красивой. И всегда — чужой.

— Роман, — голос Седого — низкий, как у певца из хора. — Нам нужно поговорить.

— Не сейчас, — отрезал Рэм, не отрывая взгляда от кувеза.

— Сейчас, — Седой шагнул вперёд. — Только что звонили федералы. Они хотят встретиться. Говорят, у них есть информация о том, кто нашёл твоего отца на трассе.

Рэм медленно повернулся. В его глазах горел такой огонь, что Седой на секунду отшатнулся.

— Значит, ты тоже хочешь поговорить о моём отце? — тихо спросил Рэм. — Отлично. Поговорим. Но сначала я хочу, чтобы моя жена очнулась. И сын. Понял?

— Понял, — кивнул Седой. — Мы подождём.

Он положил тяжёлую руку на плечо Рэма. Рука была горячей, как печка. И пахло от не не пивом или порохом — одеколоном. Дорогим. Седой всегда любил хороший одеколон. Даже когда резал людей.

— Всё будет хорошо, сын, — сказал он.

— Я тебе не сын, — ответил Рэм. — Никогда не был.

Зоя вздохнула — тихо, почти неслышно. И отвернулась к окну, за которым всё так же хлестал мёртвый угрегорский дождь.

А в кувезе маленький Данила открыл глаза. Всего на секунду. И посмотрел на отца. И Рэм поклялся себе в эту секунду, что он уничтожит любого, кто встанет между ним и этим мальчиком. Любого. Даже если этим любым окажется Седой. Или мать. Или весь ёбаный клуб.

Но он ещё не знал, что через несколько часов Алиса очнётся и скажет ему такое, от чего мир перевернётся. Что в дневниках отца он найдёт не только план спасения, но и список имён. Имён тех, кто приказал убить Данилу Ветрова-старшего. И первым в этом списке будет стоять Степан «Седой» Волков. А вторым — его собственная мать.

Но это будет потом. А пока — дождь, больница, писк приборов и маленькое чудо в пластиковом ящике, которое боролось за каждый вдох.

Рэм сел на пол, прислонившись спиной к стене, и открыл дневник на первой странице. И начал читать.

«Клуб — это не бизнес. Клуб — это семья. И семья должна быть чистой, Ромка. Как остриё ножа. А наш клуб превратился в помойку. Потому что Седой… потому что они все… прости меня. Я не смог их остановить. Но ты сможешь. Ты сильнее меня. Ты — настоящий пёс. Не дай им сожрать друг друга…»

Рэм закрыл тетрадь и уставился в потолок. Белая краска трескалась, отваливалась кусками, обнажая серый бетон. Как и его жизнь. Как и клуб.

— Никому не дам, — сказал он пустоте. — Клянусь.

В соседней палате заплакал ребёнок. Не Данила — другой. Живой, здоровый, громкий. А его сын молчал. Потому что не мог кричать — трубка в горле.

И это молчание было громче любого крика.

Конец пролога.