Глава 1

Сон был таким же сладким и игристым, как шампанское в ее бокале. Музыка лилась томно, обволакивая гул голосов и смеха. Она стояла на террасе пентхауса с видом на ночную Москву, сияющую, как рассыпанная по черному бархату россыпь алмазов. Платье – темно-бирюзовый шелк, облегающий, как вторая кожа, с дерзким разрезом до самого бедра – ласкало тело. Запах дорогих духов, легкое головокружение от выпитого, восхищенные, оценивающие взгляды мужчин, завистливые – женщин. Она была центром этой вселенной. Мария Воронцова. Блестящая, красивая, недосягаемая.

Кто-то грубо схватил ее за запястье. Так резко, так невежливо, что это вырвало ее из гармонии сна. Во сне все было иначе. Там прикосновения были легкими, желанными. Это было похоже на удар током.

– Отстань, – пробормотала она сквозь сон, пытаясь высвободить руку.

Но дергали снова, настойчиво, с силой, которая граничила с болью.

– Манька! Корову пора доить. Вставай, соня, светает!

Голос был чужим, женским, резким и простуженным. Он резал слух, как ржавая пила.

Мария застонала, пытаясь удержаться в сладком забытьи, но сон рассыпался, как песочный замок под натиском волны. Ее выкинуло в реальность. Реальность, которая была темной, душной и пахла совсем иначе – сеном, пылью и какими-то животными.

Она медленно открыла глаза. Мир плыл, был размытым и неярким. В голове стоял странный, равномерный гул, будто где-то далеко работал трактор. Она лежала на чем-то жестком и колючем, укрытая грубым, пахнущим полевыми травами одеялом. Сверху нависали темные балки, от которых тянулись длинные нити паутины. Солнечные лучи, тонкие и пыльные, пробивались сквозь щели в стенах.

Где я? – первая мысль, холодная и паническая.

Она попыталась приподняться на локтях. Тело отозвалось ломотой, будто после долгой и изнурительной тренировки, к которой она не была готова. На ней была какая-то мягкая, поношенная футболка и просторные, некрасивые штаны из дешевого трикотажа. Волосы свалялись в неопрятный комок.

– Ну чего замерла? Аль не выспалась? – Тот же голос, теперь ближе.

Мария повернула голову. В проеме, который, видимо, был входом на этот… чердак? сеновал?… стояла женщина. Лет пятидесяти, с жестким, обветренным лицом, прямыми волосами, убранными под платок. На ней был клетчатый халат и большие резиновые сапоги.

– Вы… кто? – хрипло произнесла Мария. Ее собственный голос показался ей чужим.

Я – Ольга. Тетя Оля. А ты у нас гостить будешь, Маня. Дальняя родственница мужа моего. Родители твои, горемычные, в аварии погибли, а тебя контузило. Память отшибло. Вот и поживешь у нас, пока не оклемаешься. А жить – значит работать. Вставай, да поживее. Буренка не будет ждать.

Ольга развернулась и, громко стуча сапогами по деревянным ступеням, спустилась вниз.

Мария сидела, обхватив голову руками. Родители… погибли… авария… память… Слова отскакивали от какой-то глухой, внутренней стены. Она не чувствовала горя. Не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей пустоты и дезориентации. Последнее, что она помнила… она вообще ничего не помнила. Только этот сон. Блестящий, красивый, детальный сон. И резкий контраст с реальностью.

Она осмотрелась. Сеновал. Настоящий сеновал с громадными копнами сена. В углу валялись какие-то старые седла, уздечки, ржавый инвентарь. Поднялась, шатаясь, подошла к небольшому запыленному окну. Вид оттуда открывался… невероятный.

Нескончаемая зеленая стена. Тайга. Деревья, деревья, деревья до самого горизонта, сливающиеся на дальних сопках с сизой дымкой. Прямо под окном – просторный двор, заросший травой, с бревенчатым колодцем-журавлем. Деревянный, почерневший от времени дом с резными наличниками. За ним – огород, потом скотный двор, откуда доносилось мычание. И еще несколько изб вдали. И все. Больше ничего. Ни дорог, ни линий электропередач. Только небо, тайга и эта крошечная человеческая обитель, врезанная в бескрайнюю зеленую гладь.

Где-то в Сибири. В глуши. Мысль пришла сама собой, как будто это знание было где-то на периферии стертой памяти.

Внизу снова послышался голос Ольги: – Маня! Иди уже, а то без завтрака останешься!

Мария глубоко вздохнула. Воздух был чистым, холодным и колючим. Он обжигал легкие. Она спустилась по крутой лестнице в низкую, но просторную кухню. Пахло дымом, топленым молоком и свежим хлебом. За большим деревянным столом сидел мужчина. Коренастый, с сединой в коротко стриженных волосах, с внимательными, уставшими глазами. Он молча кивнул ей. Рядом, болтая ногами, сидел мальчик лет восьми – Миша, с озорными веснушками и любопытным взглядом.

– Садись, – коротко сказала Ольга, поставив перед ней глиняную миску с какой-то кашей и кружку молока. – Это мой муж Николай. Зови его дядя Коля.

Мария села. Каша была пресной, но сытной. Молоко – густым, с характерным запахом. Она ела автоматически, слушая, как Ольга отдает сыну Мише распоряжения: кур покормить, яйца собрать. Николай молча пил чай из блюдца.

– После завтрака пойдешь со мной, – сказала Ольга, обращаясь к Марии. – Покажу, как корову доить. Научишься – одна из обязанностей твоих будет.

Мария только кивнула. Протестовать? Спрашивать, как она здесь оказалась? Она инстинктивно чувствовала, что здесь, в этом доме, в этом странном месте, нужно слушаться. Пока она не поймет, что происходит.

Двор встретил ее запахом навоза, влажной земли и травы. Ольга уверенно повела ее на скотный двор. В стойле стояла огромная рыжая корова, которая меланхолично пожевывала жвачку.

– Это Зорька. Подходи смелей, она не кусается. Садись вот так. – Ольга примостилась на низкой табуретке сбоку от животного, продемонстрировала движения. – Берись вот так. Не дергай, а тяни. Ритмично.

Мария, преодолевая брезгливость (она в жизни не прикасалась ни к чему подобному!), села, повторила движения. Первые попытки были жалкими. Молоко брызгало мимо ведра. Руки быстро заныли.

– Слабачка городская, – раздался сзади насмешливый мужской голос.

Мария вздрогнула и обернулась. В воротах скотного двора, прислонившись к косяку, стоял молодой мужчина. Высокий, плечистый, в простой рабочей телогрейке и закатанных по локти рубашке. Темные волосы выбивались из-под шапки-ушанки, сдвинутой на затылок. Лицо – скуластое, с насмешливым, даже наглым прищуром карих глаз и чувственным ртом. Он смотрел на нее так, будто разглядывал интересную, но глупую зверушку.

– Вань, не пугай девку, – отозвалась Ольга, но в ее голосе не было строгости, скорее привычное одергивание.

– Да я что, – парень усмехнулся, и его взгляд скользнул по Марии с головы до ног, медленно, оценивающе. – Просто проходил. Слышу, тут мучения творятся. Давай, Маня, покажи характер. Или у тебя его только на шмотки и тусовки хватает?

Откуда он знал? Или это была просто колкость? Мария почувствовала прилив раздражения. Она сжала губы и, отвернувшись от него, с удвоенным упрямством потянула за вымя. Теплая струя наконец ударила по стенке ведра с громким звоном.

– Вот видишь, – сказала Ольга с легким одобрением. – Получается.

Парень фыркнул, оттолкнулся от косяка и неспешно пошел прочь, насвистывая какую-то деревенскую частушку.

– Это Иван Соколов, – пояснила Ольга, видя ее вопросительный взгляд. – С соседней заимки. Парень работящий, но хваткий. И нагловатый… Без отца рос. Мужики его уважают, бабы заглядываются. Ты от него держись подальше. Не ровен час, закрутит.

Мария снова кивнула, но внутри что-то екнуло. Взгляд этого Ивана был неприятно пристальным, собственническим. Новую игрушку в этой глухомани.

Весь день прошел в тяжелой, непривычной работе. После дойки – уборка стойла, потом помощь на огороде, потом заготовка дров (она только подавала поленья, пилил и колол Николай). К обеду она едва волочила ноги. Руки горели, спина ныла. Но в этой физической усталости был странный, почти терапевтический эффект. Не оставалось сил на панику, на попытки копаться в пустой памяти. Есть только действие. Выживание.

Перед сном, сидя на крыльце и глядя, как тайгу поглощает фиолетовая ночная мгла, она почувствовала чье-то присутствие. Оглянулась. На краю двора, освещенный последними лучами солнца, стоял Иван. Он курил, не сводя с нее глаз. Молча. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки. Не страх. Нечто более сложное. Предчувствие.

Он бросил окурок, раздавил его сапогом и медленно, как хозяин, пошел в сторону леса, растворившись в сгущающихся тенях.

Внутри все сжалось. Она была здесь одна. Чужая. С пустой головой и тенью красивой жизни, которая, возможно, была лишь сном. А реальность была вот эта: тяжелый труд, чужие люди, тайга и наглый взгляд мужчины, который, похоже, уже что-то для себя решил.

Вечер опускался на заимку медленно, будто нехотя. Сначала потемнела дальняя стена тайги – там, где сосны уходили в бесконечность, синева сгустилась до чернильного цвета, и деревья слились в сплошную, непроницаемую стену. Потом холодный, бледно-оранжевый закат, полчаса назад полыхавший за рекой, истек кровью и угас, оставив лишь багровую полоску на горизонте, тонкую, как порез.

Мария сидела на крыльце, кутаясь в телогрейку, которую дала Ольга. Куртка пахла чужим, давно выветрившимся потом и сеном, воротник колол шею грубой тканью. Она смотрела, как тайга пожирает свет, и думала о том, что здесь нет фонарей. Ни одного. Только окна избы за ее спиной – желтые, теплые квадраты, и далекие, редкие огоньки других домов, рассыпанных по берегу, как последние угли догоревшего костра.

Было очень тихо. Не городской тишиной – та всегда напряженная, пропитанная гулом машин, шагами в подъезде, музыкой из открытой форточки. Здесь тишина была иной – плотной, осязаемой, как вата. В ней каждый звук проступал отдельно, выпукло, почти болезненно отчетливо: скрип половицы в доме, вздох коровы в хлеву, далекий, на пределе слышимости, волчий вой, от которого по спине бежали мурашки.

Она поднесла руку к лицу, повертела ладонью в угасающем свете. Рука была чужой. Кожа, стертая до блеска венчиками мозолей у основания пальцев, обломанные ногти с заусенцами, въевшаяся в складки земля. Эта рука сегодня утром доила корову, месила тесто, таскала ведра. Эта рука не помнила, как держит бокал с шампанским. Она помнила только тяжесть, боль и усталость.

В избе загремела посуда – Ольга ужинать собирала. Пахло щами и ржаным хлебом. Простой, грубый запах, от которого за минувшую неделю уже начинало мутить, но есть хотелось зверски. Она не ела со вчерашнего вечера – то ли забыла, то ли кусок в горло не лез.

– Маня! Иди ужинать! – крикнула Ольга из сеней.

Мария не ответила. Она смотрела, как тайга окончательно сливается с небом, и теперь только звезды – невероятно яркие, низкие, как будто до них можно дотянуться рукой – отделяли одно от другого. Она никогда не видела таких звезд. В городе их забивал свет, здесь они горели в полную силу, насмешливо-равнодушные, как глаза чужого Бога.

Вспомнился вдруг сон. Не тот, утренний – про вечеринку и бокал, – а другой, обрывок чего-то более раннего. Она лежит в теплой постели, за окном – мокрый снег, свет фонарей расплывается желтыми пятнами, где-то внизу гудит город. И чувство – такое острое, почти болезненное – что завтра не нужно вставать затемно, не нужно тащить ведра, не нужно улыбаться чужим людям. Что она может просто лежать и слушать музыку, пить кофе, листать глянцевый журнал. И никто не посмеет дернуть ее за руку, сказать: «Корову доить».

Она зажмурилась. Образ ускользал, таял, как этот закат. Вместо него – холод, въевшийся в доски крыльца, запах навоза от сапог, которые она забыла снять, и странный, незнакомый звук собственного дыхания – тихий, осторожный, будто она боится, что его услышат.

Из темноты, от сарая, донесся звук шагов. Тяжелых, неторопливых, хозяйских. Она открыла глаза и, хотя не хотела этого, повернула голову.

Иван стоял в десяти шагах, прислонившись плечом к косяку сарая. Его лица почти не было видно – только смутный силуэт, очерченный слабым светом из дальнего окна. Но она знала, что он смотрит. Чувствовала кожей этот взгляд – тяжелый, липкий, раздевающий. Он курил, и огонек сигареты пульсировал в темноте, как сердцебиение хищника, замершего перед прыжком.

Он не двигался. Не заговаривал. Просто стоял и смотрел. Долго. Мучительно долго.

Мария вцепилась пальцами в край телогрейки, сжала ткань так, что побелели костяшки. В груди разрасталось что-то холодное и тошнотворное – не страх, нет, страх был бы понятным, человеческим. Это было другое. Ощущение клетки, которая только что, неслышно, захлопнулась. Ощущение, что воздух вдруг стал гуще, вязче, дышать им – все равно что пить воду из мутного пруда.

Она хотела встать, уйти в дом, хлопнуть дверью. Но тело не слушалось, приросло к этому проклятому крыльцу, к этой чужой, холодной земле.

Иван докурил. Она увидела, как огонек сигареты описала дугу – он бросил окурок в снег, раздавил носком сапога. Медленно, смакуя движение. Потом, не сказав ни слова, не обернувшись, пошел прочь – той же неторопливой, разболтанной походкой. Его фигура растворилась в темноте, слилась с чернотой сараев, с чернотой тайги.

Только тогда Мария смогла вдохнуть. Глубоко, со всхлипом, как вынырнувшая из ледяной воды.

В избе снова загремела Ольга, громче, нетерпеливее:

– Мань, ты оглохла? Ужинать иди! Стынет всё!

Она встала. Ноги подкашивались, ватные, чужие. Взялась за холодную, обитую дерматином ручку двери, потянула. Теплый, сытый, пахнущий едой свет ударил в лицо, ослепил на секунду.

– Чего сидишь-то, простудишься, – проворчала Ольга, ставя на стол чугунок с картошкой. – Завтра опять вставать с утра пораньше.