Глава 1

Запах тления под маской дорогого парфюма. Он висел в воздухе «Полуночного сада» невысказанной угрозой, сладковатым обещанием. Ева сделала вдох, анализируя коктейль ароматов: воск свечей, черная орхидея в напольных вазах, дубовый паркет, испарения тел и алкоголя, едва уловимая нота формальдегида – или ей это лишь мерещилось? Она училась считывать мир запахами. Запах не лжет.

Она стояла у стены в платье цвета запекшейся крови, которое стоило как ее месячная зарплата, и наблюдала. Ее звали Лила Стерлинг. Вчера она была Евой Краус, старшим профайлером федерального бюро, лучшей в отделе по раскрытию насильственных преступлений на сексуальной почве. Сегодня – новичок в самом закрытом клубе столицы, куда вхож лишь тот, кто прошел жесточайший отбор и чье состояние или происхождение можно было измерить астрономическими цифрами. Или тот, кто пришел сюда под прикрытием.

Жертвы «Садовника» находились именно здесь. Четыре женщины за восемь месяцев. Состоятельные, безупречные, желанные. Их находили в собственных спальнях, уложенными на шелковых простынях, с идеально уложенными волосами и одной-единственной черной орхидеей, вложенной в сложенные на груди руки. Не было следов борьбы, сексуального насилия в привычном понимании. Только тончайшая, почти хирургическая инцизия на шее. И выражение не ужаса, а странного, застывшего экстаза на лицах. «Садовник» не насиловал тела. Он собирал души, – написал в своем отчете один из психологов. Ева мысленно поправила: он ставил спектакль. И ждал оваций.

Ее взгляд скользнул по залу. Сводчатый потолок тонул в полумраке. В нишах стояли живые статуи – обнаженные мужчины и женщины, выкрашенные в мертвенно-бледный цвет, с ветвями орхидей, растущими, казалось, прямо из их тел. Музыка – навязчивый, пульсирующий эмбиент – не звучала, а вибрировала в костях. Пары танцевали медленный танец без правил, где касания были слишком долгими, а границы слишком размытыми. Смех, доносившийся с барной стойки, был приглушенным, как в склепе.

Ее цель находилась на антресоли, за прозрачной ширмой из черного дымчатого стекла. Маркус Вейл. Владелец этой геенны, архитектор её правил. На фотографиях – сорокалетний мужчина с лицом уставшего римского императора: резкие скулы, тени под глазами, рот с жесткой, не обещающей ничего хорошего складкой. В протоколах – чистая вода: бизнес легален, связи обширны и непрозрачны, криминальных подкопов не найдено. Но интуиция Евы, тот самый звериный инстинкт, который она ненавидела и которому доверяла, шипел на него, как кошка на чужака. Он был хищником. А «Садовник» охотился в его лесу.

– Лила Стерлинг? Наследство вкладчика в фарму, сирота, парижское образование, недавно вернулась в страну. Правильно?

Голос возник за ее спиной, низкий, с бархатной хрипотцой, будто от долгого курения или долгих ночей без сна. Он не спрашивал. Он констатировал.

Ева обернулась медленно, отрабатывая роль. Легкое недоумение, щепотка высокомерия – богатая наследница, которую побеспокоили.

Маркус Вейл вживую был опаснее фотографий. Он был выше, шире в плечах. На нем был не смокинг, а простой черный кашемировый джемпер и темные брюки. Никаких украшений. Его глаза, цвета старого коньяка, изучали ее не как женщину, а как экспонат. Как вещь, подлинность которой вызывает сомнения.

– Мистер Вейл, – она сделала легкий кивок. – Вы владеете потрясающим… заведением. Уникальная атмосфера.

– Атмосфера – продукт контроля, – парировал он, не отводя взгляда. Его взгляд скользнул по ее шее, обнаженным ключицам, задержался на губах. Это был не взгляд желания. Это была оценка. – Контроля над светом, звуком, температурой. Над людьми. Вы цените контроль, мисс Стерлинг?

Вопрос был лезвием, прикрытым шелком.

– Я ценю возможность его терять, – выдавила она из себя легкомысленный смешок, вживаясь в роль легкомысленной богачки, ищущей острых ощущений. – Иначе скучно.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Не улыбка. Скорее, признак того, что он услышал именно то, что ожидал.

– Скука – признак ленивого ума, – сказал он. – Опасные игры требуют полной вовлеченности. Вы готовы быть вовлеченной?

Он шагнул ближе. От него пахло кожей, дорогим виски и чем-то холодным, металлическим. Морозом. Она не отступила. Протокол гласил: держать дистанцию. Её тело, ее тренированная психика кричали об опасности. Но где-то глубоко, в самой черной, запечатанной скважине ее существа, что-то шевельнулось. Что-то древнее и немое приподняло голову, учуяв родственную душу.

– Это зависит от игры, – сказала Ева, глядя ему прямо в глаза. Взгляд не дрогнул. Она была лучшей в своей профессии.

– Все игры здесь сводятся к одной, – его голос опустился до шепота, который перерезал гулы музыки. – К разрешению прикоснуться. Кто к кому прикасается. Как. И главное – позволит ли другой отдернуть руку.

Он медленно, давая ей все шансы отпрянуть, поднял руку. Его пальцы не коснулись ее кожи. Они остановились в сантиметре от ее щеки, ощущая исходящее от нее тепло, ее микродвижения. Ева замерла. Ее сердце заколотилось в грудной клетке не от страха. От адреналина чистейшей пробы. Он проверял ее реакцию на вторжение в личное пространство. На угрозу. Профайлер в ней фиксировал: тест на границы. Садист.

– Вы уже прикоснулись, – тихо сказала она, не меняя выражения лица. – Просто не физически. Это интересная тактика.

В его глазах вспыхнула искра интереса. Настоящего, впервые за вечер.

– О, вы умнее, чем кажетесь, – прошептал он. – Это опасно.

– Опасность – моя профессия, – сорвалось у нее, и она чуть не вздрогнула от собственной оплошности. Слишком близко к правде.

– Я так и думал, – сказал Маркус, и его рука наконец опустилась. Но ощущение ее присутствия, ее тепла, осталось на ее коже как фантомный ожог. – Наслаждайтесь садом, мисс Стерлинг. Цветы здесь очень… выразительные. Но помните: некоторые из них плотоядны.

Он кивнул и растворился в полумраке так же бесшумно, как появился.

Ева выдохнула. Дрожь, которую она сдерживала всем телом, пробежала по ее позвоночнику мелкой, предательской волной. Она поднесла руку к щеке, к тому месту, где висел его почти-прикосновение. Кожа горела.

Она была внутри. И он знал. Он знал с самого начала. Игра началась. И первое правило, которое он установил: он – охотник. Она – не жертва. Она – дичь, которую предстоит выследить и загнать. И эта мысль, вместо того чтобы вызвать леденящий ужас, разожгла в ее животе низкий, темный, невыносимо стыдный жар.

Взгляд ее скользнул вверх, на антресоль. За дымчатой ширмой силуэт Маркуса сливался с тенью. Он наблюдал. Она оторвалась от стены и двинулась вглубь зала, к танцующим парам, чувствуя его взгляд на своей спине как физическое давление, как руку между лопаток.

Она была здесь, чтобы поймать убийцу. Но первой пойманной оказалась она сама. В паутину его внимания. И паутина эта была шелковистой, липкой и бесконечно соблазнительной.