Зинченко Елена
СМЕХ ЧЕРЕЗ БОЛЬ

Роман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Отделение полиции на улице Чехова пахло дешёвым кофе, бомжами и желанием дежурного поскорее закончить смену. Последнее было самым стойким. Этот запах въедался в поры, оставался на коже, и Юлька знала — она будет чувствовать его ещё три дня, как бы сильно ни тёрла запястья под краном, пока вода не становилась горячей, а кожа — красной.

Стены здесь были выкрашены в цвет, который нельзя назвать ни серым, ни зелёным, — цвет казённой тоски, цвет ожидания, цвет людей, которые перестали ждать хоть что-то хорошее. На столе дежурного офицера стояла кружка кофе с трещиной, из которой сочился коричневый след, похожий на засохшую кровь. Всё здесь было обыденным. Люди — примитивными. Даже горе здесь было без пафоса, без трагедии — просто горе, как вода из крана. Кровь пахла железом. Кофе — горечью. Юлька уже не различала.

Она сидела на пластиковом стуле, который помнил задницы сотен таких же, как она, — подростков с разбитыми носами, пьяных отцов, женщин в побоях, которых в очередной раз приводил участковый, зная, что завтра она снова заберёт заявление. Стул был еще тёплым от предыдущего тела.

Она положила рюкзак на колени — старый, драный, с оторванным замком, который она завязывала узлом, потому что новый покупать было не на что, а просить — стыдно. В рюкзаке лежал складной нож, пачка «Любимого» ирландского печенья, поводок для чужой собаки и зарядка для телефона с оторванным штекером. Туда же, за минуту до того, как всё случилось, Сашка Морозов засунул свой новенький айфон.

Но сначала был удар.

Нос болел. Она разбила его не специально — просто кулак вошёл в переносицу Сашки с удовлетворяющим хрустом, похожим на звук надкушенного яблока. Сашка тогда сказал: «Твоя мать — шлюха». Громко, в столовой, при всех, с набитым ртом, брызгая томатным соусом на свою белую рубашку. Он сказал это, потому что мог. Потому что имел на это право. В этой школе право давали с рождения — вместе с пожертвованием на шторы для актового зала. У Юльки такого права не было. У неё вообще ничего не было, кроме кулаков.

Кровь текла по губе, по подбородку, капала на джинсы — старые, выцветшие, с дырой на колене, которую она не зашивала нарочно, потому что дыра напоминала ей: эта дыра — часть её. Как синяки. Как пустой холодильник

Через десять минут Сашка закричал: «Телефон пропал! Новый, папа только вчера подарил!» Обыскали всех. Нашли у Юльки в рюкзаке.

— Мне подкинули, — сказала она.

Кто-то из учителей вздохнул, кто-то покачал головой. Через час Юлька уже сидела в отделении полиции. Туда же, следом, приехала мать Морозова — на белой иномарке, в норковой шубе, хотя был март, и сосульки за окном обливали подоконник мутной влагой, словно сама весна опохмелялась тёплой водкой. Она смотрела на Юльку так, будто та была не человеком, а чем-то, что прилипло к подошве её итальянских сапог.

— Из такой семьи — чего ожидать, — сказала она дежурному офицеру, не понижая голоса.

Офицер кивнул. Он тоже знал. Знали все.

Дежурный офицер позвонил по трем номерам. На первом не ответили. На втором усталый женский голос сказал: «А кто это?» На третьем долго молчали, потом тот же равнодушный, уставший голос произнёс: «Пусть идёт домой сама. У нас гости».

Юлькина мать не приехала — та, что когда-то завязывала ей банты и называла «зайкой», а теперь запиралась в спальне с сигаретой и не выходила по два дня. Отец тоже не приехал — «бывший человек» с мутными глазами и опухшим лицом, в котором после измены жены не осталось ни души, ни облика, только пустая оболочка.

Офицер посмотрел на Юльку. В его взгляде не было жалости — жалость здесь выгорала к концу первой недели работы. Было что-то другое. Усталое узнавание. Он видел таких, как она, сотни. И знал, что большинству из них никто не поможет.

В дверях появилась соседка — тётя Зина — в старом халате, поверх которого накинуто пальто, на ногах — резиновые сапоги, в руках — пакет с яблоками. Она выглядела так, будто её подняли с кровати среди ночи, — так оно и было. «Я забираю девочку», — сказала она офицеру, не спрашивая разрешения. Офицер вздохнул с облегчением. Но Юлька не сдвинулась. Она вообще не двигалась, пока тётя Зина не взяла её за плечо — широкой тёплой ладонью, пахнущей капустой и дешёвым мылом.

На улице шёл снег. Мартовский снег — крупный, влажный, липнущий к волосам и ресницам. Он падал на разбитый нос и таял, смешиваясь с кровью, и Юлька почувствовала металлический привкус на губах. Тётя Зина молчала. Она была из тех старых женщин, которые понимали, что слова — это шум, и настоящая помощь — это горячий чай и чистое полотенце. Они шли через дворы, мимо гаражей, мимо качелей, на которых уже никто не качался, мимо чьей-то забытой игрушки — пластикового мишки с вырванным глазом.

Дома у тёти Зины пахло пирогами и старостью. Юлька села на табуретку в углу кухни — той самой кухни, где стены помнили три войны и одну любовь, которая потерпела поражение. Тётя Зина промыла ей лицо, наложила холодный компресс на нос. Поставила перед ней тарелку с пельменями — своими, ручной лепки, с перцем и луком, словно из детства. А ложка сметаны, лежащая густой горкой сверху — плотной, прохладной, чуть сладковатой, — не таяла, а держалась упруго и важно, пока первый пельмень не нарушал её девственность. Юлька ела молча.

Тётя Зина легла спать, оставив Юльке раскладной диван и чистое полотенце. Юлька сидела в темноте, смотрела в окно на снег, который всё падал и падал, засыпая этот город, засыпая эту жизнь, засыпая её саму — по колено, по пояс, по горло. Ей было семнадцать. Она никого не любила. И никто не любил её. И это казалось ей справедливым, как закон всемирного тяготения.

В рюкзаке лежал паспорт. Ирландское печенье. Поводок для чужой собаки. И зарядка с оторванным штекером — она всё ещё надеялась, что однажды кто-нибудь сможет её починить.Не зарядку... — её.

За стеной часы пробили два. Юлька закрыла глаза. Во сне она всегда уезжала — в Исландию, где серая вода лижет чёрные камни, где никто не говорит, когда вставать и что есть, где можно снять комнату с плесенью и быть одной. К одиночеству привыкаешь, как к протезу. Сначала он мешает, но потом перестаёшь его замечать. Страшно не одиночество. Страшно — быть одной и ждать, что кто-то придёт.

Но она не спала. Она думала о том, что завтра нужно будет идти в школу. Что Сашка Морозов будет смотреть на неё с ненавистью. Что мать снова уйдёт к любовнику, а отец — на работу, где он встречал таких же неудачников, как он, заливающих свою несложившуюся судьбу самым дешёвым пойлом. Что никто не заметит, если Юлька исчезнет.

Она вытащила из рюкзака пачку печенья, открыла её, достала одно — хрупкое, сладкое, с крошками, которые осыпались на колени. Откусила. Вкус был как надежда — слабый, едва уловимый, почти обманчивый. Но всё равно сладкий. Она съела всё. И заснула с крошками на губах — как маленькая, как будто кто-то поцеловал её на ночь.

Никто не поцеловал. Но крошки остались. И это было единственным доказательством того, что сегодня случилось хоть что-то хорошее.