ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - НЕПРОШЕНЫЙ ДАР

Стоял полуденный зной. Почтовая карета лениво подскакивала на ухабистой дороге. Молодой гусар уже проснулся и тоскливо разглядывал бесконечную степь. К слову сказать, окружал его такой перегар, что мухи на остановках или жуки, ненароком попавшие внутрь кареты, тут же падали замертво. Напротив безмятежно спал слуга Авдей, являющийся таким же источником вечного забвения для букашек.

Гусар думал, что его отъезд из северной столицы станет неожиданным и долго обсуждаемым событием. Ведь весь Петербург гудел о кутежах Германа Просвирского! Каждый молодой офицер считал долгом чести провести вечер в его компании, что и говорить о безответно влюбленных барышнях.

Однако родители, видя, с каким непростительным безрассудством сын тратит деньги и вводит их в вынужденные расходы, всерьез обеспокоились его будущим. После долгих объяснений в отцовском кабинете и угроз остаться без наследства, что Герман Андреевич помнит смутно ввиду выпитого накануне, он и оказался на пути в усадьбу бабушки по материнской линии – Пульхерии Романовны Конюковой.

Герман давненько не видел Пульхерию Романовну. Писал ей редкие письма и с успехом избегал семейных поездок в деревню. Кажется, в последнее лето здесь он был неугомонным десятилетним мальчишкой – воображал себя то ли благородным рыцарем, то ли удалым разбойником. Взрослые под вечер уже не могли вынести озорных проделок – страшно ругались. Но бабушка непременно излавливала его и ласково целовала, а укладывая спать…

–Хр-р-р… – Авдей звучно захрапел и прервал воспоминание.

Герман досадливо вздохнул и пихнул спящего слугу сапогом. Тот, недовольно бурча, перевернулся на другой бок и негромко засопел. Что ж, ничего больше не оставалось, кроме как снова разглядывать степь, иссушенную жарким солнцем, тянувшуюся который час за окном кареты.

Уже завечерело, когда пейзаж начал понемногу меняться, и можно было кое-где различить невысокие деревца и пятна полевых цветов. Вдалеке темной полоской показалась небольшая рощица.

«Должно быть, это парк!» – радостно подумал гусар.

И правда, вскоре рощица преобразилась в обширный парк. Карета въехала в сгущающуюся темноту деревьев. Громкий шелест пышной листвы сопровождал их до тех пор, пока впереди не показался величавый дуб у самого усадебного дома. Герман с волнением проехал мимо него. Полянка возле этого огромного дерева была частым местом для игры в салки и прятки. С еще большим волнением он смотрел на знакомый двухэтажный деревянный дом на каменном фундаменте и на людей, вышедших поприветствовать барина.

– Герочка! Герочка, здравствуй! – с улыбкой его встретила дама почтенного возраста и, обняв внука, добавила:

– Вот и баньку истопили к твоему приезду! Будь покоен, сельская жизнь куда как полезнее молодому организму! Пойдем, пойдем!

Герман был смущен, узнавал и не узнавал черты ее лица: казалось, они заострились, и глаза подчеркнуты излишними линиями, но голос с хрипотцой… Да, да! Перед сном бабушка рассказывала чудесные деревенские сказки. А едва слышный запах корицы, исходящий от Пульхерии Романовны, пробудил в нем уснувшую теплоту детства.

Увлекаемый в дом, он бегло осмотрелся вокруг и постарался найти в себе хотя бы каплю смирения перед вынужденным уединением здесь.

И вот, спустя два скучных жарких месяца, к Герману пришла радость обыденных вещей. Так занятно ползет по травинке букашка с блестящими крылышками. Травинка прогибается почти до земли, и букашка, зажужжав, улетает одной ей ведомо куда: может, на другой листик, а может, и в соседнюю губернию. А прозрачный зеленый стебелек вновь выпрямляется и гордо вбирает в себя лучи солнца.

Герману кажется, что на самом деле он никогда и не жил в Петербурге, не гнал во весь опор лошадей для забавы, не просиживал ночей за карточным столом. И так естественно рядом с ним лежит корзинка с рыболовными снастями, а река зовет присесть на бережок, закинуть удочку и умиротворенно ожидать, как на гладкой поверхности разойдутся круги – и нужно будет подсекать. Он и вправду спускается к речушке, закидывает удочку… Да, вдруг, разозлившись, бросает ее в сельский омут.

– Как невыносимо зде-е-е-сь! – кричит Герман, но в ответ слышит лишь кваканье встревоженных лягушек.

– Эх! – махнув рукой в сторону речки, он бредет к хозяйскому дому, раздраженно отмахиваясь от мошкары и сердито срывая с одежды приставучий репей.

Герман Андреевич безвозвратно вычеркнул рыбалку из распорядка дня – и без того скудного на события. Обычно барин вставал пораньше, делал зарядку, плотно завтракал, а затем спрашивал у Пульхерии Романовны, не будет ли каких поручений. Если же занятий не находилось, на выбор оставалось три средства от скуки: пойти порыбачить, объехать усадьбу верхом или почитать в библиотеке. В ней хранилось множество журналов и книг – и не только на сельскую тематику. Поскольку его ныне покойный дед Василий Михайлович увлекался философией, здесь можно было найти переводы некоторых сочинений Вольтера и Фонтенеля. На полках соседствовали и трагические романы Гюго, пьесы Бомарше и Расина, а также сборники поэзии.

Наконец, утомительный день завершался вечерним чаепитием на веранде с бабушкой. В это самое время где-то вдалеке принималась куковать кукушка, ей вторил стрекот сверчков и доносилось кваканье лягушек у речки. В такой умиротворяющей картине Пульхерия Романовна упоенно рассказывала о делах усадьбы, об урожаях и крестьянах, о соседях. Но внук лишь рассеянно поглядывал то на цветочную роспись чашек, то на оранжево-красный закат. Его мысли уносились в светлые бальные залы – туда, где кружились в танцах барышни и их кавалеры, а у обитого зеленым сукном стола ждали друзья с колодой карт. Приятное чувство наполняло его на миг и тут же покидало, как только в грезы вторгалось настойчивое кукование.

Однако следует отметить: было и еще одно развлечение. Поднимаясь по покатому лугу, Герман невольно задумался о попытках бабушки сыскать ему невесту. Пульхерия Романовна взяла моду хвастаться внуком: приглашала немногих соседей на обед, особенно тех, у кого были дочери на выданье.

Поначалу Герман Андреевич находил эти знакомства с девицами любопытными и подметил для себя две вещи.

В семействах, где не знали о его разгульном прошлом, он был героем, будто сотканным из строк романа. Красивый, одетый в столичный костюм, бравый солдат, оставивший службу и теперь надеявшийся обрести счастье в сельской глуши. Все тут же очаровывались и влюблялись в Германа Андреевича. Девицы, которым его пророчили в женихи, были весьма скромны и с трепетом заглядывали в серые глаза молодого человека.

А в семействах, где знали о его слабостях, Германа тоже охотно принимали, ведь наследство внука Пульхерии Романовны оставляло надежду нажить капитал при должном управлении. А потому и девицы были зачастую хоть и образом приятные, но с характером не хуже, чем у его полкового командира. В одном только «Герману Андреевичу непременно стоит попробовать наш морс! Ах, какую прохладу он дает в такую жару!», когда он было потянулся к запотевшему графинчику с манящим вином, и с неудовольствием теперь брался за другой сосуд, дабы не обидеть хозяев. Чего уж тут ожидать после женитьбы!

Ни те, ни другие не заронили в нем и малой искорки интереса, а потому визиты стали приносить лишь скуку.

Барин остановился, не доходя до главного усадебного дома, словно только сейчас увидел его по-настоящему. А ведь дом нисколько не изменился, разве что немного пообтрепался: на колоннах кое-где откололась известка, у оконных рам на фасаде белая краска стала отдавать желтым оттенком. Но у Пульхерии Романовны уже созрели большие прожекты по отделке на будущий год! Герман с сожалением подумал, что он уже не тот мальчишка, беззаботно играющий тут со своими товарищами, носившийся вокруг могучего дуба. От печальных дум его отвлекла шумная, дребезжащая бричка, показавшаяся на дороге.

«Снова гости», – тяжело вздохнул Герман Андреевич. Как только он вошел в дом, то сразу направился в гостиную, желая смутить своим небрежным видом очередную девицу, которые неизвестно откуда брались в таком количестве. Войдя в комнату, Герман растерялся: бабушка вела беседу с мужчиной средних лет, а с ними сидела девочка лет семи. Она пугливо взглянула на барина и тут же спрятала за спину руки, усыпанные бородавками.

– А, Герочка, подойди же! – позвала Пульхерия Романовна. – Я познакомлю тебя с купцом, Дубининым Никитой Тимофеевичем. А это его дочурка Анечка.

Герман Андреевич с виноватым видом поспешно приводил себя в порядок.

– Мой внук, Герман Андреевич Просвирский, приехал из Петербурга погостить, – представила его бабушка. – Кажется, ты был на рыбалке? А где же улов?

Герман учтиво поклонился гостям и ответил:

– Улова сегодня нет, – развел он руками и принялся рассматривать расписные ландшафты, украшавшие стены.

– Что ж, может, составишь нам компанию? – предложила Пульхерия Романовна. – У Никиты Тимофеевича просьба к знахарке в нашей деревне. И поскольку погода благоволит, мы прогуляемся.

– Как интересно! Я и не знал, что у вас есть знахарка, Пульхерия Романовна! – удивился Герман. – Только простите мой наряд и позвольте переодеться.

– Иди-иди! Все успеется! А мы пока выпьем чаю, – бабушка посмотрела на купца, и тот добродушно улыбнулся.

Герман Андреевич оказался озадачен этим забавным известием. «Надо же, знахарка!» – усмехнулся он, припоминая, что Пульхерия Романовна очень набожная женщина. Она всегда приезжала на церковные службы в уездный городок, хоть бы за окном и случались природные катаклизмы. Сам Герман никогда не имел дел и надобности обращаться к подобным людям. Разве что как-то раз сослуживцы затащили его к гадалке, напророчившей ему сущий вздор наподобие обретения невероятного подарка и тяжкого испытания в молодости.

Вскоре процессия во главе с Пульхерией Романовной двинулась по пыльной дороге к крестьянской деревне. Вдалеке виднелись бревенчатые избы, путь обещал быть недолгим.

Хозяйка усадьбы в такую пору редко пользовалась легкой коляской для прогулок, предпочитая неспешный променад «на сельский манер». Пульхерия Романовна считала, что нет мест красивее ее родных пейзажей. Казалось, только вчера, убегая от строгих гувернанток, она пряталась под яблоней в саду или плела венки из полевых цветов, как ее учили крестьянские девушки. А сегодня она уже дама почтенного возраста… Вот так вмиг пролетела вся жизнь! И как бы ей хотелось застать правнуков, угадывать в них знакомые черты, передать им любовь к этим местам. Пульхерия Романовна взглянула на внука, которым очень гордилась и верила, что Герман обязательно обретет здесь истинный путь.

– Нам нужен крайний дом, – сказала бабушка, когда они подошли к деревне. Встречные люди с теплотой приветствовали свою хозяйку, почти не обращая внимания на гостей, к которым уже привыкли, зная, куда те направлялись.

Так Герман впервые оказался перед домом с синими ставнями на оконцах. У калитки теснились несколько человек, по большей части крестьяне.

– Ну, занимаем место! – скомандовала Пульхерия Романовна и присела на скамейку. Она не собиралась нарушать здешний порядок: коли и купец с ней пришел, али какой важный чиновник, все одно – жди своей очереди. Вскоре страждущие перед ними иссякли. Из дома вышла бабка-знахарка, одетая во все черное, и поклонилась Пульхерии Романовне.

– Доброго дня, государыня! Как ваше здоровье?

– Доброго дня! Спасибо, Прасковья Ивановна, здоровье исправное.

Знахарка еще раз поклонилась и посмотрела на Германа. Внутри него все болезненно сжалось – настолько глубоко она заглянула в душу, что он сам бы никогда не осмелился так посмотреть.

– Не ты за лечением пришел, – только и произнесла она.

Барина отпустило, и ему захотелось поскорее вернуться обратно. Знахарка окинула взглядом и купца, а затем приветливо улыбнулась девочке.

– Давай, дочка, покажи, что за хворь у тебя.

Девочка посмотрела на отца и боязливо протянула руку знахарке.

– Ай-яй! Поди, дразнит ребятня? – девочка, хлюпая носом, кивнула. – Ну ничего, дело это поправимое, пойдем.

Прасковья Ивановна увела девочку в дом.

– Какой взгляд, – сказал купец. – Аж до костей пробрало!

– Да, – ответила Пульхерия Романовна, которая оказалась свидетельницей некоторых чудес. – Бывает, посмотрит на человека и тут же скажет, какая болезнь его мучает.

– А не ведьма ли она? – боязливо усмехнулся Герман.

– Знахарка, травами ведает. Я сначала тоже было думала: дело нечистое, нецерковное, даже прогнать ее хотела. А когда еще жив был твой дед… Царство небесное,Василий Михайлович! – она воздела глаза к небу. – Так разыгралась у него подагра, что он и встать не смог. Врачей привозила, все без толку. И тут она сама пришла, должно быть, услышала от слуг. Думаю, чем черт не шутит! И муж мой встал! Так еще потом и на охоту ездил! Очень я благодарна ей. Живет Прасковья Ивановна здесь тихо, помогает людям, дело доброе!

Никита Тимофеевич, заметив вдали колосящиеся хлебные поля, принялся расспрашивать о грядущем урожае, и Герман, слушая их обыденную беседу, совершенно успокоился.

Тем временем Анечка вернулась в сопровождении знахарки. Ее руки были туго обмотаны тряпицами.

– Пусть до обеда следующего дня не снимает, – напутствовала Прасковья Ивановна.

Гости, простившись, неспешно направились обратно к усадьбе.

***

Следующее воскресенье выдалось необычайно суетливым: барин готовился к отъезду в Петербург. Он был приглашен на свадьбу давнего друга детства, Петра Александровича Будникова, старшего офицера уланского полка в отставке. Герман смог добиться только этой единственной поблажки перед отъездом к бабушке, находясь в полубессознательном состоянии. И теперь он несказанно радовался возможности ненадолго покинуть сонное царство.

К вечеру вещи были собраны, все приготовления завершены. Герман Андреевич устроился с книгой в библиотеке, надеясь скоротать время перед сном. Но из-за невыносимой жары слова в книге сливались. Тогда он попробовал написать записку другу о своем приезде, но чернила на письме растекались, и, оставив попытки, барин отправился спать.

Ночью раздались раскаты грома, и наконец-то застучал дождь. Герман ворочался в постели, не в силах заснуть. Графин с водой был пуст. Он позвал Авдея, других слуг, но никто не явился услужить ему. Раздражаясь, барин спустился вниз, в темную кухню, и с наслаждением напился колодезной воды из жбана. Молния разрезала темное марево на небе, порыв ледяного воздуха распахнул окно, и вдруг Герман увидел перед собой бабку-знахарку. Она с силой доброго молодца схватила его за руку. Казалось, душа ушла в пятки. Всполохи молнии вновь осветили комнату, а за бабкой-то стоят тени – орда теней! Ведь последняя она в своем роду! Страшным взглядом ее глаза вперились в лицо молодого барина, а через мгновение знахарка замертво повалилась у его ног.

Оглушительный удар грома вывел Германа из оцепенения. На полу уже никого не было, видение исчезло. Послышались голоса, дом оживал, и барин почувствовал облегчение. Он было направился в свою спальню, но застал у лестницы Пульхерию Романовну, отдававшую распоряжения слугам.

– Что случилось? – спросил он.

Бабушка подошла, положила руку ему на плечо и сказала:

– Герочка, староста приходил – принес плохие вести: умерла Прасковья Ивановна. Что ж, на все воля Божья!

– Как же так? – выдавил из себя потрясенный Герман.

– Пока ничего не знаем. Ты иди спать, ночь-то сегодня неспокойная, а тебе завтра в дорогу.

До самого Петербурга Герман видел перед собой лицо знахарки, озаренное вспышкой молнии, гадал, зачем она явилась к нему и будет ли это дурным предзнаменованием. Он пытался расспросить Авдея о народных поверьях, но тот лишь пожимал плечами. По прибытии, наскоро переодевшись, Герман отправился на квартиру жениха, оставив слугу хлопотать по хозяйству.

Дом на Невском, обычно тихий и спокойный, наполнился шумом. По лестнице то и дело сновали люди, что-то выносившие и вносившие. Герман, лавируя между ними, поднялся на второй этаж.

– Анисья, принеси воды! Ваня, подай фрак! А шкатулку Любочке отправили? – раздавалось за дверью.

Герман Андреевич постучался. Ему открыл слуга, державший под мышкой шкатулку, а в руках – одежду, какие-то ленты и еще Бог знает что.

– Барин в комнате, направо по коридору, – выпалил он, пропуская гостя.

– Гера! – раздались нестройные голоса. Его окружили люди в штатском и в форме, бывшие сослуживцы. – Мы тебя заждались!

Герман Андреевич был рад видеть старых друзей: кто-то составлял компанию в его кутежах и проделках, а кого-то он не видел уж сто лет.

– Гера! – Петр Александрович, еще не одетый, в шелковом халате, встретил друга и крепко обнял. Затем, обращаясь к этой ватаге, объявил:

– Друзья! Пора отправляться к церкви! А Герман Андреевич останется и поможет мне собраться!

Комната огласилась троекратным «Ура!» и, к облегчению жильцов, наконец установилось спокойствие.

– Прости, я не смог приехать раньше! Поздравляю тебя! Ты счастлив?

– Да! Знаешь, мне не терпится побыстрее прожить этот день и оказаться в дне после, когда мы уже муж и жена и можем сколь угодно наслаждаться обществом друг друга. Пойдем!

Они прошли в комнату Петра Александровича. Он взял с туалетного столика небольшой портрет и протянул его другу.

– Это моя Любовь Ивановна!

На портрете была изображена светловолосая девушка с мягкими чертами лица, в пол-оборота.

– Она прекрасна! – сказал Герман, припоминая, что друг всегда увлекался мечтательными барышнями.

– Да, она – ангел! – ответил Петя и, посмотрев на часы, крикнул: «Ваня, где фрак?»

В комнату зашел все тот же слуга, осторожно разложил на кровати фрак и отглаженную рубашку. Петя начал одеваться.

– Гера, надеюсь, ты расскажешь, где пропадал все это время?!

– Конечно! Если тебе будет интересно послушать про унылые деревенские будни.

– Меня тоже это ждет! После свадебного путешествия мы вернемся в Любочкино имение. С первого взгляда я влюбился в те места и совсем позабыл про город! Но матушка настояла, чтобы свадьбу отпраздновали здесь, и мы с Любочкой венчались в той церкви, где давали обеты матушка с папенькой.

Последнее слово прозвучало тихо в его радостной, скорой речи. Герман сочувственно кивнул ему: Петр Александрович в отрочестве потерял отца.

– Помоги мне завязать галстук, – уже бодрым голосом заговорил жених, желая развеять печальные думы.