От автора Действие романа разворачиваетсяв в ноябре 1970 года, на что в тексте есть ряд указаний. События и персонажи вымышленные за исключением упоминания концерта М.В.Юдиной: этот концерт действительно состоялся в московской школе № 12 (ныне 1231) в конце 60-х годов XX века.

На обложке фотография: Москва, Спасопесковская площадь (70-е годы XX века), Храм Преображения Господня на Песках.

© Е. Ф. Шичалина, 2025

© Издательство «Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина», 2025

* * *

В конце шестидесятых прошлого века сносили много домов в переулках, прилегающих к Арбату. В большинстве своем это были дома деревянные, прослужившие верой и правдой более столетия, с тех самых пор как Москва восстала из пепла после наполеоновского нашествия. Некоторые имели только верх деревянный, но даже каменные нижние этажи, еще крепкие, не спасали их от неминуемого сокрушения. Разрушить и вывести всё разом было невозможно, поэтому то там, то сям виднелись опустевшие остовы, вызывавшие тоску пустыми глазницами выбитых окон. Одни дома представали грудой развалин, где на остатках фундамента громоздились полусгнившие доски, а другие, как на театральной сцене, являли срез былого: внутренние лестницы, комнаты с клочьями обоев и уходящие вглубь коридоры с проёмами уже не существующих дверей.

Рядом с одним из таких полуразрушенных строений стоял не только целый, но и вполне обитаемый дом, до которого у соответствующих служб ещё не дошли руки. К тому же жильцы этого дома оказались весьма привередливы в выборе предлагаемых адресов. Им всем надо было обязательно попасть к Новодевичьему монастырю. Там действительно торчал один свежеиспеченный блочный дом, но он, как им объяснили, уже был почти полностью заселен. Тем не менее никакие Черёмушки никого почему-то не устраивали. После длительных препирательств власти решили сделать паузу, коль скоро и других дел в округе было немерено. А вскоре о вздорных жильцах и вовсе забыли до поры до времени.

Дом находился, скажем, в Карманицком переулке. Предлагаемый адрес указан лишь для того, чтобы помочь читателю сопутствовать в передвижениях нашим персонажам, и напрасно дошлый краевед станет впоследствии искать местоположение забытого вымышленного дома.

1

Раиса Емельяновна стояла у деревянного стола и нарезала туго скатанную колбаску из тонкого теста. Она тихонько напевала какой-то мотив, запавший ей в душу еще с детства, а нож выстукивал по дощечке однообразный ритм. Узкие колечки разваливались на полоски, и она стряхивала их рукой прямо на посыпанный мукой стол. Серафима Карповна остановилась с кастрюлькой посреди кухни.

– Вы все готовите, Раечка! И как Вам не надоест? Над чем трудитесь в этот раз?

Она поставила кастрюльку с водой на плиту.

– Добрый день, Сима! Лапшу навертела. Вот режу, – она продолжила стучать ножом, потом пояснила, – Владимир Петрович лапшу любит. Молочную. Впрочем, Вы и так всё знаете. Сколько лет мы тут с Вами толчемся на кухне. «Могла бы и не спрашивать. Что вот? Не видно, что ли лапшу-то?» – добавила она про себя, а вслух сказала:

– Я сейчас её высушу и в марлевом мешочке повешу, чтобы дышала. Тут надолго хватит. Хотите, позаимствуйте для Аркадия Федоровича. Фока, слезь со стола, безобразный ты кот!

Большой пушистый кот с белой грудью ещё раз попытался сбросить лапшу лапкой на пол, но выразительный жест полотенцем заставил его занять наблюдательный пункт на буфете. Кот был серый с голубым отливом, а нос и язычок особенно ярко розовели на этом фоне.

– Аркадий Федорович обойдется без домашней лапши, – решительно заявила Серафима, засыпая вермишель в кастрюльку. – Знаете, Раечка, философы, они не от мира сего: вечно витают в эмпиреях… так что ему что ни дай…

– Не скажите! Аркадий Федорович недавно кусок моего пирога очень даже оценил.

Серафима слила вермишель в дуршлаг над раковиной и воинственно трясла его, чтобы избавиться от остатков воды. Вода, правда, давно сошла, а она продолжала трясти, что, видимо, облегчало ход её мыслей.

– Пирог – это прекрасно! Но когда человек не первый год, чтобы не сказать десятилетиями, читает курс диалектического материализма, а занимается при этом Владимиром Соловьевым, то лапшу от вермишели ему уже не отличить.

– Зря Вы так резко, Сима! Вы ведь говорили как-то, что и познакомились с Аркадием Федоровичем, когда диамат у него слушали. Чай, про Соловьева и не знали тогда вовсе. Дусеньке сколько сейчас? Лет двадцать пять? Я уж и счет потеряла. Недаром говорят: чужие дети быстро растут.

Она потрепала лапшу и разложила по столу в один слой.

– Вам, кстати, стол не нужен? А то тут «разложил товар купец».

Серафима так и не перебросила вермишель обратно в кастрюлю.

– Что Вы, Раечка… Зачем мне стол? Да и все прочие у нас заняты, кто где, к вечеру только вернутся да выползут. А Дусе уж двадцать седьмой пошел. Самой не верится. Ой, я маслом забыла смазать!

Она плюхнула вермишелевый ком обратно в кастрюлю и села на табуретку. Замечание Раисы Емельяновны невольно вызвало наплыв воспоминаний.

– Да. Вы правы. О Соловьеве тогда я не имела ни малейшего представления (впрочем, он и сейчас совсем не мой герой). Мне чужды религиозные блуждания. Но я совсем не о нем сказать хочу. Видите ли, я в свое время… Это перед войной было. Все ведь как лекции читали? Как требовалось, и ни шагу в сторону, ни словечка своего, а то… Аркадий же, когда в античность полез, ну там в связи с этимологией диалектики, источниками, его словно понесло куда-то, где был для него некий тайный смысл. Вдруг возникло погружение в телесность окружающего космоса, музыкальная гармонизация вселенной, звучание небесных сфер… Никто вообще ничего не понял, про что это Княжин вдруг рассуждает, а он руками вцепился в кафедру, глаза к небу и весь пылает. Ну просто – явление греческого бога! Я как сидела, выпрямившись, как будто палку проглотила, так и осталась сидеть, когда все уже из аудитории вышли. Мне было, Раечка, девятнадцать лет, а ему сорок, и мне казалось, что он постиг нечто недосягаемое, непостижимо прекрасное. Как сейчас вижу его одухотворенное лицо. Я решилась подойти. Мне хотелось выспросить у него, откуда он всё это взял, но язык прилип к гортани, и я страшно смутилась, потому что испытала вдруг острое влечение к этому человеку. Уж какой тут Соловьев! Он и сам тогда всё больше к язычникам тяготел. А я, знаете ли, даже на классику перевелась с потерей года. «Зачем я ей вдруг всё это рассказала? – подумала Серафима. – Вот, уж человек, не располагающий к откровенности! Тихая, замкнутая, вся в себе».

Она продолжала сидеть, разглядывая Раису со спины, будто увидела впервые. Седая, с пучком, немного сутулая, в вечном фартуке поверх темного домашнего платья с длинными рукавами. «И это – писательская Муза? Она и в молодости красавицей быть не могла. Сколько ей лет? Никому в голову никогда не приходило спросить. Она сильно старше меня и гораздо моложе Аркадия. За шестьдесят, наверное. А зачем вообще Сальварову Муза? Он уже давно живет одними переводами».

– Что же Вы замолчали, Сима? – Раиса Емельяновна продолжала пошевеливать лапшу. – Впрочем, как хотите… Настаивать не буду, но иногда надо, надо от чего-то освободиться.

Она обернулась к Серафиме, почувствовав спиной её пристальный взгляд.

– Не знаю, зачем Вы вдруг мне все это рассказали, но остановились Вы на самом интересном месте.

«Господи! Вот ведь! Что меня за язык тянуло? Ну уж как он меня потом в пустые аудитории затаскивал, я рассказывать не буду!» – она заерзала на табуретке, но продолжала молчать. На лице промелькнула гримаса: она искала, как завершить неожиданный разговор.

– Дело в том, Сима, что я вовсе не поняла того, о чем Вы говорили, вернее, о чем говорил Ваш супруг тогда на лекции. Но ведь теперь Вы-то знаете. Хотелось бы понять…

– Ах, вот Вы о чём! – Серафима искренне рассмеялась. – Ну да, теперь я это действительно знаю. Есть такой модный философ – Лосев. Тогда, в тридцатые, он издал книгу «Диалектика мифа», которая шла вразрез с генеральной линией. Мало того, от автора исходила такая энергетика, что эмоциональные люди вроде Аркадия Федоровича находились под её сильнейшим влиянием. Те, кто успел прочитать, конечно. Тираж тогда почти весь уничтожили. Откуда у него оказался экземпляр? Забыла уже. Скорее всего притащил кто-то из студентов. Пострадал не только тираж, но и сам Лосев был арестован.

– О ком ни спроси! – всплеснула руками Раечка. – Ужас просто! А ведь в порядке вещей, считай, было… Вспоминать страшно.

– К счастью, через несколько лет его всё же сумели отстоять. Редкий случай!

Серафима поднялась, с тоской заглянула в кастрюльку.

– Ладно. Будет пудинг из вермишели. Сыром посыплем. Вещи меняют свою суть при изменении имени.

– Эта мысль тоже от Вашего философа?

– Пожалуй, всё-таки нет («хотя если развить…»), скорее от вида вермишели. Я, Раечка, на философию в юности эмоционально растратилась. Теперь всё. «И почему некоторые люди до старости сохраняют уменьшительные имена? Ну какая она для всех Раечка?» Пойду я.

Она сделала шаг к двери, а потом вдруг обернулась:

– Спасибо Вам, Раиса Емельяновна!

– Что Вы, Сима! За что Вы меня благодарите? Это же Вы меня просветили, неученую.

– Да уж куда там, «просветила»! Это всё равно как сказать, что Бетховен – это тот, кто «К Элизе» написал. Оно, конечно, само по себе верно…

В дверях раздался шорох: на пороге, опираясь на палку, стояла пожилая женщина в черной юбке в пол и свободной длинной блузе. Короткие седые волосы выбивались из-под вязанной крючком кружевной нашлепки. Она щурилась, будто только что проснулась или вышла из темноты на яркий свет, хотя на кухне горела лишь слабая лампочка.

– Тётя Муся, Вы здоровы? – бросилась к ней Серафима. – Может, Аркадия Федоровича позвать?

Обе женщины всполошились, потому что Мария Семеновна, дальняя родственница Аркадия Федоровича, обычно «выползала» на кухню значительно позже.

– Вы завтракали, Мария Семеновна? – озабоченно вступила Раиса Емельяновна. – Да Вы садитесь, в ногах правды нет, – она придвинула табуретку.

– Естественно, завтракала. Вы, похоже, на часы не смотрите (тётя Муся завтракала обычно ряженкой, щедро посыпая её корицей. Она избегала лишний раз путешествовать с чайником до кухни). Вот! – она выпрямилась, насколько смогла, и протянула Серафиме телеграмму. – А ты почему бездельничаешь в такой час?

– Так у меня расписание… – начала было оправдываться Серафима, но содержание телеграммы сразу отвлекло её.

– Какой племянник? Откуда? У Ангелины Семеновны никогда же детей не было. Она и замужем вроде не была.

Тетя Муся добралась до табуретки и уселась посреди кухни.

– А кто тебе сказал, что это сын Ангелины? Царствие ей небесное!

Тетя Муся помолчала, потом взглянула на стол.

– Надо же! Лапша. В детстве у нас, помню, Марфутка лапшу готовила. Отец любил грибную или на курином бульоне.

– Так кто же он такой, этот Пётр Богомазов? – не выдержала Серафима.

– По-видимому, – нехотя протянула тетя Муся, – сын Ольги.

– Ольги? – в один голос спросили обе женщины.

– Ну да, Ольги. А больше и взяться неоткуда, коли он не аферист какой. Она опять помолчала, словно нарочно испытывая всеобщее терпение. На самом деле ей действительно не хотелось говорить на тему, которой она касалась крайне редко лишь в беседах с сестрой. Ангелина, старшая, скончалась примерно полгода назад, и Мария Семеновна была уверена, что обсуждать дела давно минувших дней ей больше ни с кем не придется. Однако ситуация возникла неожиданная: племянник сообщил о своем приезде.

– У нас с Ангелиной, – начала наконец Мария Семёновна, – была младшая сестра Ольга. Она в юности совершила побег с неотесанным мужланом, потому что отец ей благословения на брак не давал. Отец – столбовой дворянин, а тут такое… Это был чудовищный мезальянс! Когда Ольга сбежала с этим крестьянином в деревню, Семен Ильич был в ярости и запретил нам с Ангелиной даже упоминать имя сестры. Она надолго исчезла из нашего поля зрения, а потом дошел слух, что она рано умерла. Вот, в сущности, и всё. Ещё фотография… В общем, результат этого брака мы, кажется, вскоре увидим.

Она тяжело дышала и положила правую руку на грудь.

– Ангелина усматривала в этой истории роковую любовь, но никогда не признавалась, что втайне завидовала сестре. Не удивлюсь, если она каким-нибудь путем ухитрилась общаться с племянничком. Вот и посмотрим, – она встала. – Раечка, когда будешь варить лапшу, налей мне тарелочку. Пойду к себе. Козич Рахманинова заиграл. От меня слышно лучше. Всю жизнь терпеть не могла Рахманинова, – ворчала она, медленно двигаясь к двери, – а теперь слушаю каждый день, и вроде что-то есть… То ли вкус изменился, то ли играет хорошо…