Художник: Е. Гор

© Издательство «Перо», 2025

© Серебрякова Е. А., 2022

Часть I

«– Скажите, граф, Ваши дела лицедейские с подглядыванием и подслушиванием не вызывают в душе противу?

– Ваше Величество, да коли злодеи сущность свою не прятали бы, и мы тогда службу по-другому справляли!

– Только все одно дело греховное!

– Грех за теми, для кого Оное предназначено. Наши действа защитные!

– И без Оного нельзя?

– Без Оного, Ваше Величество, никак!» Из беседы императрицы Екатерины II с полковником графом Мареевым.

Глава первая

Банда Сереги Крутояра контролировала движение по Волге от Калязина до Ярославля. В разбойных нападениях на купеческие суда замечена не была. Напротив, на этом участке реки царил порядок и спокойствие. Однако владельцы грузов платин за этот проход по реке, но как и где, оставалось загадкой. Жалобщиков и свидетелей на этот счет не находилось. Только слухи разносили страшные картины разора. Рисовали Серегу Крутояра полузверем, получеловеком, то великаном, то карликом. Его образ быстро перешел в легенды. В одних он сравнивался с добродетелем, в других – с нечистой силой.

На самом деле за именем главаря разбойников стоял граф – Севастьян Кириллович Мареев, дворянин, отставной капитан.

Еще задолго до рождения образа Крутояра наш герой закончил Сухопутный шляхетский корпус и сразу угодил в действующую армию на территорию Пруссии. Случилось это в 1758 году.

Шла Семилетняя война, охватившая не только страны Европы, но также Азии и Африки. Тогда многие политики и военные называли эту войну первой мировой.

По прибытии в середине августа в полк граф сразу принял участие в своем первом сражении возле деревни Цорндорф. Тогда обе стороны понесли тяжелые потери.

Мареев увидел истинное лицо войны – ужасное и жестокое. Самым страшным оказалась не смерть его товарищей по строю, самым страшным были муки раненых, их крики, стоны и телесные метания. Молодой офицер выдержал это испытание, не струсил, устоял. Через год в битве при Кунерсдорфе граф проявил себя уже настоящим командиром, вел за собой бойцов, участвовал в штыковом соприкосновении с противником. Именно в этой битве русские войска нанесли непобедимой армии Фридриха II сокрушительное поражение. Из сорока восьми тысяч бойцов лучшей армии мира в строю осталось только три тысячи.

В декабре 1762 года при взятии крепости Кольберг командир корпуса Петр Александрович Румянцев доверил молодому офицеру курьерскую связь между сухопутными войсками и Балтийским флотом. За храбрость при выполнении задания графу Марееву присвоили звание капитана.

В декабре этого же года 25-го числа скончалась императрица Елизавета Петровна. Наследником престола по завещанию стал ее племянник Петр – сын старшей сестры Анны. Мальчик воспитывался в доме отца в Голштинии. Русский язык знал плохо, лютеранин по вероисповеданию. Кумиром наследника был король Пруссии – Фридрих II. Первое, что сделал Петр III, – прекратил военные действия против Пруссии, вернул ей доставшиеся доблестью и кровью русских солдат территории, развернул штыки в сторону вчерашних союзников России. Другим указом новый император объявил амнистию немцам, которые скомпрометировали себя перед Отечеством еще во времена Бироновщины.

Петр III подписал указ о вольности дворянства. Дворянам разрешалось служить на военной и гражданской службах без ограничения срока. А можно было и совсем не служить, и проживать в своих поместьях.

Граф Мареев с громадной болью в душе услышал о сдаче завоеваний в войне с Пруссией. Добился отставки и уехал к отцу в усадьбу Рогозово под городом Угличем. Его отец Кирилл Севастьянович жил один. Жену похоронил давно, две дочери повыходили замуж. Старшая Лукерья уехала в Москву, младшая Наталья – в Петербург. Появление на пороге дома сына и обрадовало, и огорчило отставного генерала. Конечно, совместное проживание в имении скрасило бы его старческое бытие, с другой стороны – бегство сына со службы вызвало у него раздражение и непонимание. Он считал, что военным делать дома, нечего, надо с доблестью защищать Отечество и охранять монарший трон. Вместе с тем Кирилл Севастьянович знал холодный ум и твердый характер своего сына, и был уверен, что очень быстро тот поймет совершенную им ошибку.

Посему старый барин освободил наследника от расспросов, сообщил о состоянии дел в хозяйстве, которое представляло собой двести крепостных душ, пять деревень, лесные и земельные угодья. Познакомил с ближним кругом слуг и передал лист бумаги, с изложенным на нем распорядком дня. Попросил сына особое внимание уделить времени трапезы. Предложил сыну несколько дней отдохнуть.

– А потом, милостивейший государь, прошу на разговор о Ваших планах на будущее, – после этих слов он встал и, не прощаясь, вышел из гостиной залы.

Утром следующего дня, задолго до часа утренней трапезы, Севастьян попросил управляющего подогнать для него оседланную лошадь.

– Хочу, Павел Игнатьевич, съездить в деревню Ермолино.

– Понимаю, барин, надобно друзей детства навестить Кольку с Иваном. Сие дело хорошее. О Вашем отъезде сообщу барину, когда пробудится.

– Скажи батюшке, чтобы к трапезе меня не ждал.

– В Ермолино скачи с другого края деревни. Там на пригорке строят конюшню. Всех рукастых мужиков привлекли. Колька с Иваном там же.

Граф удерживал лошадь от галопа. Ему хотелось насладиться картинками весенней природы, рассмотреть каждый кустик, каждое дерево. На войне такая роскошь считается непозволительной. Да и сам ты сего не желаешь, чувствуешь себя маленьким звеном чего-то большого подвижного. Предаваться зрительным утехам в этих условиях, значит забыть кто ты и для чего на войне. Там в часы отдыха смертельная усталость валит с ног, и остается только найти место поудобнее и забыться во сне.

Весна 1762 года выдалась ранняя и дружная. Крестьяне уже отсеялись, и теперь каждый искал для себя дополнительный заработок. Деревню Ермолино с дороги было не углядеть. Мешал густой хвойный лес. Но он лишь узким языком шел вдоль дороги и стоило чуть-чуть проскакать наперерез, свернув с основного тракта, и вот она нужная деревня. Признаки жизни обнаруживались в каждом доме: дым из трубы, плач детей, собачий лай, мычание, блеяние и прочее, исходившее от домашних животных. Единственная улица вывела Мареева к пригорку, и взгляду открылась картина муравейника из людей и каркас будущей конюшни.

До появившегося всадника никому не было дела, каждый занимался своей работой. Мареев углядел мужичка в холщовой некрашеной рубахе, который перематывал онучи. Поздоровавшись, он назвал имена своих друзей. Мужик глянул на Мареева, встал во весь рост и прокричал имена ребят. Через полминуты показался Иван. Он медленно шел в сторону Севастьяна, пока еще не понимая, зачем он понадобился незнакомому парню. Потом появился Колька. Когда все друг дружку признали, обнялись, похлопали по плечам, но восторга у крестьян не наблюдалось. Разговор тоже не получался. Наконец, Иван решил разъяснить ситуацию и сказал:

– Ты знаешь что, Сева, мы, конечно, друзья и ими останемся… Но только там в воспоминаниях. Это в детстве мы могли позволить себе чувствовать друг дружку на равных. А теперь сам понимаешь, стена между нами. Коли, что надо будет по делу, то обращайся. А вот просто так время тратить нам не позволительно. Нам работать надо.

Он подал Марееву руку, крепко сжал ее и пошел к строящейся конюшне. То же самое проделал и Колька.

К обеду молодой граф вышел голодным и злым. Кирилл Севастьянович заметил это, но не задал ни одного вопроса. Так, молча, поели и разошлись.

В своей комнате Сева походил немного из угла в угол, потом прилег на кушетку и неожиданно для себя уснул. Сколько прошло времени, он не знал, но проснулся от шума под окном. Выглянул. В пролетку усаживался тучный господин в сером кафтане и в кепке английского покроя. Кирилл Севастьянович провожал этого господина в свойственной ему манере. Только по определенным жестам гостя Сева узнал в нем Грибанова Савелия Алексеевича, помещика из соседней усадьбы.

– У всех какие-то заботы, круг общения, планы, развлечения. Я же как неприкаянный, – заметил про себя граф, но тут же другой голос возразил первому, – лучше так, чем служить царю-предателю. Сколько солдат и офицеров сложили свою голову в Семилетней войне? Сколько осталось калек и ни к чему уже не годных молодых мужиков? Сколько вдов и сирот? И по воле одного человека оказалось все зря…

Граф вышел в коридор и ноги сами привели его в библиотеку. Там он оглядел корешки книг и отчего-то выбрал издание по инженерному делу. Неизвестно какие ассоциации возникли у него от просмотра книги, но он неожиданно для себя взял лист бумаги и стал чертить на нем грифелем схему, делать надписи. Потом граф выбежал на улицу и направился к ручью, который протекал по краю усадьбы. Там что-то мерил шагами и делал пометки на листе.

Вечером за ужином он обратился к отцу с предложением построить на краю усадьбы водоем, развести плавающую птицу, поставить беседки, спустить пару лодок.

– Тогда, батюшка, жизнь в усадьбе приобретет оттенок уюта и радости, можно будет пригласить гостей, нанять музыкантов.

– А дальше что? Нас полюбят крестьяне? Они сразу станут сытыми, здоровыми и счастливыми? Нет, сынок, пусть все остается, как есть. Такого уюта и радости мне не надобно.

После ужина в своей комнате Себастьян сжег чертеж, растер пальцами пепел и достал из шкафа припасенный штоф водки.

Потянулись дни нудные, однообразные. Отец демонстрировал безразличие к пребыванию в усадьбе сына. Всем своим видом он призывал – возвращайся в армию, здесь ничего хорошего для тебя не будет. Однажды, встретившись утром с сыном, Кирилл Севастьянович сообщил ему о предстоящем их совместном визите в усадьбу Грибанова.

– Будь готов к двум пополудни. Не опаздывай!

Ехали долго и уныло. Дорога была широкая, но ухабы на Руси еще никто не отменял. У ворот экипаж ожидал слуга в ливрее. Молодой граф настолько удивился такому параду в глухой провинции, что невольно улыбнулся. Зато потом все встало на свои места. На улице оказался развернутым длинный шатер, накрыты столы, а серебряные приборы разложены по этикету. В беседке напротив пять музыкантов исполняли что-то грустное, но тонкое и нежное. Немедля к гостям вышел хозяин, за ним следовали две женщины: одна очень старая, другая совсем юная. Состоялось представление.

– Это дочь моей сестры Юлиана. А это, – Грибанов указал на молодого графа, – тот самый мальчуган и непоседа. Помнишь, Дарьюшка? А теперь – капитан Севастьян Кириллович.

Находиться за столом и вести светские разговоры для молодого графа было не впервой. Исподволь поглядывал на девушку. Наконец, хозяин объявил променад и предложил молодой паре прогулку по парку. Аллея вывела их к пруду, по которому плавали белые лебеди. Взявшийся ниоткуда другой слуга в ливрее, предложил молодой паре катанье на лодке. Сева глянул на Юлиану и, получив молчаливое согласие, спросил:

– А где же та самая лодка?

– Все сейчас будет, граф! Трифон, пригони-ка сюда лодку!

Слуга показывал рукой направление следования, и вскоре парочка оказалась на мостках, уходящих на пару аршин в воду. Там стояли два человека – крепостные Грибанова. Смотреть на них было страшно. Под чистой и только что одеванной рубахой угадывались кожа да кости. Взгляд у них был затравленный, как у той собаки, которую только что отходили палкой. Лодка пристала к мосткам. Третий крестьянин вылез из нее. Своим видом он нисколько не отличался от тех двоих.

Во время катания произошел разговор.

– Юлиана, насколько Вам нравится жить в Петербурге? Готовы ли Вы поменять его на другой город? Ведь у Вас теперь идут самые лучшие годы.

– Мне, Севастьян Кириллович, сравнивать не с чем! Я ведь нигде не была. Одно уверенно скажу – провести свои лучшие годы в такой глуши, как эта, не желаю! А вы как видите свое будущее?

– Прежде мои помыслы были связаны с военной службой. Теперь, когда я получил отставку, будущность представляется мне неопределенной. Никак не могу понять, что же мне надобно в этой жизни. Пробовать себя то в одном, то в другом было бы позволительно в более раннем возрасте.

– Все-таки в этой жизни Вам что-нибудь интересно?

– Было бы предпочтительно приносить людям пользу. Например, служить лекарем, учителем. Но как я уже сказал, это не позволительно в моем возрасте.

– Может все-таки вернуться к прежним занятиям?

– К военной службе?

– Да!

Молодой граф тут же почувствовал подвох и уловил тень тайного заговора со стороны родного отца. Он прекратил разговор на эту тему и предложил вернуться к хозяевам, ибо не очень уместна длительная отлучка при первом знакомстве.

Вновь потянулись скучные и длинные дни в Рогозово, но однажды прискакал от Грибанова курьер. Его принял старый барин у себя в кабинете, и они долго говорили при закрытых дверях. Когда курьер уехал Кирилл Севастьянович позвал сына.

– Севастьян, в стране произошла смена власти. Император Петр III скончался. Причины неизвестны. На трон посажена его венчанная жена Екатерина.

– Извини, отец, что перебиваю тебя, но ее полное имя София Августа Фредерик Ангальт – Цербстская!

– Ты меня не удивил, я это знаю.

– Ежели Петр III был наполовину немец, то его жена – немка чистокровная.

– Больно много ты стал говорить. Поумерь свой пыл. Лучше дело полезное сделай.

От этого замечания Севастьян втянул голову в плечи, упер свой взгляд в пол и тяжело вздохнул.

– Вот так, Сева, делай всегда, когда язык тебе не дает покоя. Поедешь за новостями в Москву. Сперва по Волге с купцами до Твери, а там по «сухому» до старой столицы.

– Почему не в Петербург, батюшка? Все сегодня интересное происходит там, – в интонации молодого графа слышались нотки азарта.

После стольких дней покоя он, наконец, почувствовал себя нужным.

– Потому, как в северной столице нынче соглядатаев и ищеек, что блох на дворовой собаке. А ты не всегда владеешь собой. Можешь с дуру ляпнуть что-нибудь. Хотя покойный Петр Федорович и отменил «Слово и дело», но мне думается, что времени пройдет еще достаточно, чтобы люди прекратили эту дурь выкрикивать.

Старик задумался и после длительной паузы продолжил:

– В Москве у меня живет друг. Верю ему как себе. Служит он в Тайной канцелярии, в московском отделении. Зовут его Стержнев Василий Петрович. Живет по адресу: вторая Мещанская, первый квартал, особняк Дуплетова. Передашь ему вот это письмо. Почерк он мой знает хорошо. Все, что мне надо знать, там указано. Так что с расспросами к нему не надоедай. Ночевать станешь у сестры своей Лукерьи. Они с мужем живут в отдельных апартаментах возле прихода Трех Святителей на Кулишках. Дойдя до храма, сыщешь третий квартал и спросишь домоуправителя Боброва.

И третье – надень военную форму. У них к боевым офицерам отношение хорошее. Победы в войне у народа на слуху.

Последнее – денег дам тебе поболее. Купи Лушке подарки и на шее у них не сиди.

Иди собирайся. Завтра поутру провожу тебя в Углич, да корабль помогу подобрать.