Глава 1 Андрей

— Я не собираюсь сниматься в этом цирке.

Я говорю это, не поднимая головы от отчёта, и ставлю подпись на последней странице так, словно подписываю кому-то приговор. Хотя, если честно, в данный момент я с удовольствием подписал бы приговор всей нашей пиар-службе.

— Это не цирк, Андрей Анатолич, — ровным голосом отвечает Виктор Аркадьевич.

Именно таким голосом обычно сообщают: либо налоговая на проходной, либо пожар в цехе номер три. Сегодня у Виктора Аркадьевича лицо человека с благой вестью, а у меня стойкое ощущение, что это подстава.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на него поверх очков.

— Тогда что это?

— Имиджевый фильм.

— Ещё хуже.

Виктор Аркадьевич не улыбается. Он делает это редко: когда кто-то увольняется по собственному или когда банк наконец соглашается на вменяемые условия.

— Мы уже обсуждали это, — напоминает он. — Партнёры из Самары приедут через месяц. Им нужен не только завод, Андрей Анатолич. Им нужна история. Лицо. Понимание, кто стоит во главе компании.

— Пусть посмотрят на ёмкости, цеха и лабораторию. Этого достаточно.

— Для вас — возможно. Для них — нет.

На слове «для вас» он делает микроскопическую паузу, и мне сразу хочется его уволить. Исключительно в воспитательных целях. Но я этого не делаю. Потому что Виктор Аркадьевич прав. А я терпеть не могу, когда другие люди оказываются правы по неудобным мне вопросам.

На улице гудит погрузчик. За стеклом серое мартовское утро, мокрый асфальт, трубы, ангары, пар, люди в спецовках. Нормальная, живая картина. Моя. Без камер, красивых слов и попыток выдать производство моторных масел за историю о вдохновении.

Это завод. Здесь всё должно работать.

Я перевожу взгляд на папку у него в руках.

— Что именно вы хотите?

— Небольшой документальный фильм. Производство, команда, ваш путь, ваш подход.

— Нет.

— Андрей Анатолич…

— Я сказал: нет.

Он всё же кладёт папку на стол. Медленно. Как хирург, который знает, что пациент всё равно не сбежит с операционного стола.

— Вы можете отказаться, — спокойно говорит он. — И тогда через месяц вы сами будете объяснять, почему конкурент, у которого долгов по горло и продукция хуже нашей, выглядит в глазах партнёров живым, современным и понятным, а мы — как завод из девяностых, где все разговаривают только цифрами.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Ненавижу содержательные взгляды с утра.

— Вы закончили? — спрашиваю я.

— Почти. Я уже связался с агентством.

Я прищуриваюсь.

— Без моего согласования?

— С предварительным запросом. Финальное решение — за вами.

— Щедро.

— Я стараюсь.

Это уже дерзость. Очень аккуратная, канцелярски стерильная, но всё-таки дерзость.

Я беру папку, раскрываю. Внутри — стандартная презентационная каша: этапы, концепция, возможные форматы, сроки, «эмоциональное вовлечение аудитории». Последнее словосочетание вызывает у меня почти физическую боль.

— Я не хочу, чтобы по территории болталась толпа креативных идиотов с камерами, — говорю я. — Мне нужен один вменяемый человек. Максимум двое. Без постановочного бреда, без дронов над резервуарами, без вопросов в духе «что вас вдохновляет по утрам».

— Согласен, — кивает Виктор Аркадьевич. — Поэтому я и предлагаю не брать случайного подрядчика, а найти сильного автора.

Я медленно поднимаю на него глаза.

— Какого ещё автора?

— Журналиста. Или документалиста. Того, кто умеет делать живой материал.

— Живой материал — это обычно завуалированное название для неприятностей.

— Не всегда.

— Всегда.

Он понимает, что перегнул с убеждением, и плавно переводит тему:

— Можно подключить ваши связи.

На этом месте я наконец откладываю папку в сторону и медленно снимаю очки. Протираю переносицу там, где они за полдня успели врезаться в кожу. Смотрю на Виктора Аркадьевича в упор.

— Вы сейчас всерьёз предлагаете мне искать себе журналиста?

— Вам проще выбрать человека, который не будет раздражать с первой минуты.

— Таких не существует.

— Значит, хотя бы с пятой.

У меня вырывается короткий смешок, как констатация факта. Виктор Аркадьевич воспринимает это как сигнал, что лёд тронулся, и добивает:

— Если хотите, я попрошу Варю собрать список.

— Нет.

— Тогда?.. — Он разводит руками, изображая готовность принять любое решение, но в глазах уже читается: выбор всё равно будет в пользу того, кто ему нужен.

Я машинально тянусь к телефону. И в этот момент в приоткрытое окно врезается чёрная тень.

— Твою мать.

Крош приземляется на подоконник с таким видом, будто офис принадлежит ему, а я здесь просто временно арендую воздух. Он встряхивается, расправляет крылья и смотрит на меня одним глазом — чёрным, блестящим, нахальным. В клюве у него что-то блестящее. Судя по выражению лица Виктора Аркадьевича (лёгкая гримаса, как при зубной боли), это снова нечто из административного корпуса.

— Уберите его, пожалуйста, — сухо произносит тот.

— Это не я его сюда принёс. — Я даже не поворачиваюсь к нему, продолжая следить за птицей.

Крош важно проходит по подоконнику, перелетает на шкаф, роняет оттуда металлическую зажигалку и замирает с видом человека, которому должны аплодировать.

— Где ты это взял? — спрашиваю я, приподнимая бровь.

Крош коротко и уверенно каркает, без тени смущения.

— Он опасен, — цедит Виктор Аркадьевич. Теперь в его голосе проскальзывает что-то похожее на искреннюю тревогу. Что забавно: кредиты, налоги, просрочки поставок — это у него лицо каменное. А птица выводит из себя за десять секунд.

— Он птица.

— Он вор.

Я поворачиваюсь к нему, позволяя себе короткую усмешку.

— Это тоже не уголовная статья в его случае.

Крош снова каркает, явно поддерживая меня. Или просто требует внимания. С ним никогда не угадаешь.

— Ладно, — говорю я, поднимая телефон и жестом показывая, что разговор на этом закончен. — Я сам разберусь.

На этой мирной ноте Виктор Аркадьевич забирает свою папку и выходит — бесшумно, как человек, который всегда оставляет за собой право вернуться с новым аргументом. Я смотрю ему вслед, потом перевожу взгляд на Кроша.

— Доволен?

Он поворачивает голову набок — сначала одним глазом, потом другим. Словно оценивает, насколько я сегодня пригоден к человеческому общению.

— Не начинай, — предупреждаю я.

Крош перелетает на стол, делает два важных шага к папке и с явным интересом клюёт слово «вовлечение».

— Вот и я так думаю, — говорю ему.

Телефон в руке уже открыт на списке контактов. Я пролистываю пару фамилий, задерживаюсь на одной, пролистываю дальше. Потом всё же возвращаюсь и нажимаю вызов.

Костя отвечает не сразу.

Потом в трубке звучит бодрый голос:

— Если ты звонишь занять денег на очередной проект, то нет.

— И тебе доброе утро. — я подхожу к окну, приваливаюсь плечом к косяку. — Мне нужен журналист.

Пауза.

А потом смех. Костя смеётся так, будто я рассказал лучший анекдот года.

— Всё. Мир треснул. Андрей Барский добровольно ищет журналиста.

— Костя.

— Ладно-ладно. Тебе для чего?

— Для фильма о заводе. Нужен кто-то вменяемый. Без истерик, дешёвых сенсаций и любви к слову «резонанс».

— То есть человек, который умеет задавать неудобные вопросы и не превращает всё в базар?

— Да.

— Есть одна. — Костя делает короткую паузу. — Валерия Савельева.

Имя мне ни о чём не говорит.

— Кто это? — переспрашиваю я.

— Журналистка. Умная. Спокойная. Не липнет к статусу, слушать умеет, материал чувствует.

— Слишком хорошо звучит. Где подвох?

— В том, что она выдержит тебя дольше десяти минут.

Я усмехаюсь в стекло.

— Сомневаюсь.

Костя хмыкает с лёгким превосходством человека, который знает что-то, чего не знаю я.

— А я нет. Она не из тех, кто пытается понравиться. Для тебя это уже подарок.

Мне это не нравится ещё больше.

— Контакт скинешь?

— Скину.

Я сбрасываю вызов, не прощаясь.

Телефон тут же вибрирует: Валерия Савельева. Не облажайся.

Я несколько секунд смотрю на экран. Имя ничего мне не говорит. Ни одной ассоциации.

Крош коротко каркает.

— Вот и я о том же, — отвечаю ему.

Я нажимаю вызов, прежде чем успеваю передумать.

Трубку берут не сразу. Один гудок, второй. Я уже почти готов сбросить, когда на том конце раздаётся щелчок.

— Алло?

Голос спокойный, низкий, собранный. И почему-то смутно знакомый — как отзвук чего-то старого, давно забытого.

Я мотаю головой, отгоняя непрошеное чувство.

— Доброе утро. Валерия Савельева?

— Да.

— Андрей Барский. Вас рекомендовал Константин Громов.

На том конце короткая пауза. Едва заметная, но я её отмечаю.

— Слушаю.

— Хотел бы встретиться с вами и обсудить одну рабочую задачу. Вы свободны сегодня во второй половине дня?

Вторая пауза длится чуть дольше первой.

— Для обсуждения задачи? — уточняет она.

— Именно.

— Хорошо. Во сколько?

Я называю время.

— Адрес пришлёте?

— Моя помощница отправит.

— Тогда до встречи, Андрей.

В её интонации нет ничего особенного. Голос ровный, деловой. Ничего лишнего. Но почему-то после звонка в кабинете становится теснее.

Я кладу телефон на стол и несколько секунд молча смотрю в окно.

— Что? — спрашиваю я у Кроша, оборачиваясь.

Крош переступает лапами по столу и смотрит на меня без малейшего уважения.

— Нет, мне тоже не понравилось это ощущение.

Птица склоняет голову набок.

— Это работа. Обычная работа, — говорю я уже скорее себе, чем ему.

Крош каркает.

Так выразительно, так многозначительно, что я начинаю подозревать: в следующей жизни он был очень ехидным бухгалтером.

Я провожу рукой по лицу и возвращаюсь за стол.

* * *

К четырём часам я успеваю провести планёрку, подписать два договора, поставить на место начальника транспортного отдела, посмотреть новую линейку канистр для весеннего запуска и трижды пожалеть, что вообще согласился на эту затею.

Варя, моя помощница, заносит документы и осторожно напоминает:

— Андрей Анатольевич, через десять минут у вас встреча с журналистом.

— Я помню, — не поднимая головы, отвечаю я.

— С журналисткой, — уточняет она. И делает едва заметную паузу, прежде чем добавить: — Валерия Савельева.

— Я всё ещё помню.

— Виктор Аркадьевич просил передать, что он тоже…

— Нет.

— Я так и сказала, — вздыхает Варя. И по её вздоху я понимаю, что она даже не пыталась спорить. Умная женщина. За это я её и держу.

Я смотрю на часы, потом на отражение в стекле. Галстук на месте. Пиджак на месте. Лицо, к сожалению, тоже на месте — такое же, какое было с утра. То есть не располагающее ни к кино, ни к доверию.

Отлично. Пусть не будет иллюзий.

Крош исчез куда-то после обеда, и это, пожалуй, единственная хорошая новость. Хотя, зная его, он просто выжидает. Скорее всего, появится в самый неподходящий момент — у птицы абсолютный талант к драматургии.

В дверь стучат.

— Да.

— Андрей Анатольевич, к вам Валерия Савельева, — говорит Варя из приоткрытой двери.

— Пусть войдёт.

Я встаю автоматически. Скорее по привычке, чем из вежливости. Обхожу стол, поправляю запонку — тоже на автомате. Поворачиваюсь к двери.

Сначала я вижу только силуэт в проёме: светлое пальто, папка, распущенные волосы, спокойная осанка человека, который не собирается никого впечатлять. Потом она делает шаг внутрь, и время вдруг ведёт себя очень странно.

Как будто кто-то на секунду выдёргивает из комнаты воздух.

У меня на секунду сбивается дыхание.

Женщина передо мной уже не имеет ничего общего с девочкой, которую я должен был бы помнить только как бледную школьную тень на задних партах. Кроме глаз.

Вот глаза — те же.

Прямой взгляд. Спокойный. Чуть насмешливый. И всё тот же раздражающий эффект, будто мне снова пятнадцать и я сказал что-то не то.

Она останавливается в двух шагах и протягивает руку.

— Добрый день. Валерия Савельева.

И только в этот момент меня накрывает окончательно.

Не просто журналистка.

Лера.

Лерка-Туман.

Туманова.

Девочка из прошлого, которую я меньше всего ожидал увидеть здесь. И, если совсем честно, которую я, кажется, так до конца и не забыл.

Я смотрю на её руку чуть дольше, чем положено. Поднимаю взгляд и понимаю: она меня тоже узнала.

Кабинет вдруг становится слишком маленьким. Воздуха не хватает.

А Крош, конечно, выбирает именно этот момент, чтобы бесшумно приземлиться на шкаф и каркнуть — коротко, как смешок.