Предисловие:

Каждый из нас в этой жизни оказывается и почвой, и садовником. Кто-то когда-то бросил в нашу душу слово, жест, молчание или вопрос, и это семя, забытое на годы, однажды прорастает. Не стеблем, не цветком, а силой и возможностью: прожить ещё один день наполненный смыслом, провести границу, вспомнить, кто ты есть, когда от тебя требуют быть другим.

Эти истории о таких семенах.

О семенах, которые сеяли невероятные люди, даже не подозревая об этом. Врач, чей простой совет о балете стал не лекарством, а напоминанием: «ты – не только твоя боль». Учитель биологии, чьи уроки тишины говорили громче учебников. Подруга, чей огонёк вдали давал понять: «я тоже плыву, мы уже выплываем». Бабушка, чьи сказки у печки стали фундаментом, на котором стоит взрослая жизнь.

Но это также истории о семенах, которые мы сеем сами себе. Разрешение пойти на балет. Внимание к конскому волосу¹ в пруду. Решение остаться в тишине монастыря, чтобы услышать, наконец, свой внутренний голос.

Мы редко знаем, что прорастёт. Семя может пролежать в земле годы и взойти в самый неожиданный момент, когда почва будет готова.

Эта книга – попытка разглядеть эти всходы. Поблагодарить тех, кто бросил семя. И, может быть, стать немного внимательнее к тем семенам, которые бросаем мы сами: в души детей, друзей, случайных попутчиков, самих себя.

Здесь нет громких сюжетов. Здесь есть тихая работа жизни. Работа, которая происходит в кабинете врача, в школьном классе, на кухне у печки, на скамейке у реки, в монастырском дворе. Работа, результат которой виден не сразу. Но без которой мы бы не стали теми, кто мы есть.

Пусть эти истории напомнят вам о ваших семенах. О тех, что были подарены вам. И о тех, что вы уже посеяли, даже не заметив.

С теплом и верой в их прорастание.

Примечания:

¹ Конский волос: народное название тонких червеобразных паразитических червей (нематод) из семейства Mermithidae. Взрослые особи живут в воде, а их личинки паразитируют в телах насекомых. Внешне напоминают длинный конский волос, отсюда и название.

Речной жемчуг

Голова раскалывалась. Не просто болела, она была чужой, тяжелой, налитой свинцом гирей, привинченной к плечам. За день до этого я сидела напротив врача в светлом кабинете, и мир сузился до пульсирующей боли и ее сочувствующего взгляда.

Ее советы были как ложка меда в бочку дегтя. Горького, вязкого дегтя моей усталости. Она спрашивала, отчего начинается боль, и я, спотыкаясь, пыталась объяснить необъяснимое: как я считываю информацию вокруг, автоматически анализируя поведение людей. «Это ведь тоже ваши проекции. Нужны границы», – ответила она. Укол обиды. Быстрый, точный. Она была права, конечно. Но для меня это был не диагноз, а констатация тупика. Как еще вести себя в группе если не открыто делиться своим опытом и переживаниями. В итоге я прихожу с одной проблемой, а забираю с собой десять чужих тревог.

«В групповой терапии я тоже иду слишком глубоко, понимая каждого участника, даже тех кто смеется над другими, и держу границы группы. Это моя особенность, а люди в группе очень разные. Для меня важно с кем я делюсь, в конце концов поэтому мы не говорим о чувствах с людьми в трамвае», – сказала я рискнув, ведь для многих специалистов «эмпат»¹ – скорее диагноз человека, плохо умеющего держать границы. Она хотела меня отвлечь.

Что вы любите? Что делаете на выходных?

«Я стараюсь побольше спать», – ответила я ей. В условиях реабилитации в основном когнитивно-групповой, где мозг работал на износ, сон был спасением.

«Может, вам просто сходить туда, что вы любите? Что вы любите?» «Я люблю балет».

«Может, вам купить билет на балет?»

Внутри что-то оборвалось. Неужели я неясно объясняю? Неужели казалось, что за восемь лет жизни в стране, которую я не выбирала, восемь лет борьбы за безопасность сына, работы и тотального выгорания, вечернего бега для сброса кортизола², выстраивания системы поддержки я сама не догадалась бы сходить на балет? Мой мозг, перегруженный алгоритмами выживания, с презрением отринул этот совет. Балет. На фоне всего, что я прошла, это звучало как насмешка.

Но зерно было брошено. Я злилась, а потом заметила, что ищу афиши. Тот самый балет должен был приехать в декабре. Я злилась уже на себя, за это недовольство, за непонимание, почему мой разум цепляется за то, что я считала неуместным. Что в этом совете было такого важного?

Наступил выходной. Я сидела у окна, глядя на свой оголенный сад, в котором любила заниматься йогой и рисовать в солнечные дни, и вдруг все сложилось в единую, ясную систему. Я увидела не одного врача, а систему. Очередь пациентов, недостаток времени, выгорающих сотрудников, естественно выстраивающие защиты, чтобы не сломаться и помогать. Они тоже были заложниками – заложниками системы, от которой все ждали чудес. Они обобщали, структурировали, чтобы выжить. Подойти к каждому «душа в душу» было бы непосильной, разрушительной нагрузкой.

И тогда я почувствовала отчетливо. Да, совет был простым. Но его подарила мне женщина, которой было не все равно.

Это «не все равно» перевернуло все. Оно превратило поверхностный, на первый взгляд, совет в бесценный жест. Она видела во мне не «случай», не «функцию», а человека, который любил балет. Она протянула мне не панацею, а соломинку – напоминание о том, что во мне еще живет что-то, не связанное с борьбой.

Для человека, привыкшего годами бороться, это «не все равно», обращенное лично к тебе, все равно что найти жемчужину в раковине на дне, в самой густой тине. Она была там. Она была внутри каждого из этих сотрудников, прикрытая слоями профессиональной усталости. Они берегли свой ресурс, чтобы иметь возможность протянуть такую же соломинку кому-то еще.

И я посмотрела на себя. На свои четыре года работы в школах, где я отточила до блеска навык не-ввлечения. Я презирала его в себе, видя в нем предательство собственной чуткости. А сейчас я увидела в нем тот самый необходимый инструмент, который позволял мне, как и тем врачам, оставаться на плаву. Я несправедливо отвергла его, приняв защитный механизм за собственную слабость.

Я так и не купила тот билет. Но совет о нем оказался важнее любого лекарства. Он вернул мне веру в то, что даже в самой строгой системе главным остается человеческое участие. И что иногда нужно разрешить себе принять эту «жемчужину», даже если она подана в самой простой, невзрачной раковине.

Примечания:

¹ Эмпат: человек, обладающий развитой способностью к эмпатии, то есть к сопереживанию, глубокому пониманию эмоционального состояния другого человека. В разговорной и популярной психологии иногда используется для обозначения людей с повышенной чувствительностью к эмоциям окружающих, что может затруднять установление личных границ.

² Кортизол: гормон стресса, вырабатываемый корой надпочечников. Его уровень повышается в ответ на стрессовые ситуации. Вечерний бег, упомянутый в тексте, – один из способов регуляции его уровня через физическую активность.

Один день

У меня была сложная школа. В выданной мне группе: трое детей с проблемами развития, социально неадаптированных, и ещё двадцать других. Когда особенные дети остаются без ассистентов и не слышат тебя, дисциплина улетучивается. Очень выручал коллега, который брал на себя самого неуправляемого мальчика. Тот делал вид, что не понимает по-немецки.

Так мы и дотянули до пяти вечера, пока не пришла его мама. Объясняли ей на пальцах, что он бьёт и кусает других детей, а иногда и педагогов. Мама говорила на африканском диалекте, и ни один переводчик не мог перевести этот язык – ни на немецкий, ни на английский, а уж тем более на русский. Потом мы с этим коллегой обсуждали низкую оплату нашего труда, вместе мечтая отправить начальство на день поработать с нашими группами в интеграционной школе¹. К концу дня у меня даже появилась к нему некоторая симпатия, и, кажется, взаимная. Когда мы прощались, вокруг, как всегда, кишели дети и стояла суматоха.

Маленькие девочки, которым он нравился, пытались переключить его внимание с меня на себя. То же самое делали мальчики, окружавшие меня, только уже по отношению к нему. Коллега раньше работал фитнес-тренером. Я за свою жизнь сменила множество занятий, начиная с продажи цветов в клубах. Он оставался закрывать смену, я ушла раньше, и всё думала: почему я не сказала, что хочу зависнуть в соседнем парке после работы, час смотреть на воду. Кто знает, о чём бы мы ещё поговорили! В суматохе я не сказала.

Коллеги на работе поначалу часто кажутся уставшими, напряжёнными, строгими и не вызывают особой симпатии. Но когда сработаешься, вникнешь в поведение и мотивы другого, чаще всего оказывается, что это милые люди, которые чувствуют недостаток признания своего труда – совсем как я.

Я, конечно, сказала ему, что он прекрасно работает с детьми, потому что искренне так считала. На его вопрос, почему мир так несправедлив, ответила: люди, которые любят детей и хотят приносить пользу, всё равно пойдут на такие должности, вот зарплату и можно не поднимать.

Часто система обслуживает лишь собственное минимальное функционирование. Идут сюда либо те, кому нравится доминировать с помощью правил, либо те, кто хочет помочь, но они быстро выгорают. Поэтому мне пока что нравится, но я стараюсь следить за своим состоянием. Я, как и он, с трудом представляла себя сейчас где-то ещё. Зная, что ужасно устаю, но могу. Могу налаживать контакт между маленькими людьми, помогать им решать конфликты. Могу на их же примерах показывать, как агрессия порождает агрессию, и главное учить её останавливать.

Рабочий день закончился. Я уже лежала на скамейке у реки и думала о том, что завтра будет другая школа. Я сама попросила о переводе ещё вчера, а я только привыкла к этой группе и немного адаптировалась.

И тут я заметила, как к моей скамейке направляется молодой мужчина – симпатичный и, кажется, тоже уставший. Он спросил, свободно ли место, и сел в паре метров от меня. По его беспокойной реакции на любое моё движение я поняла: ему нужно было не просто место, а место именно рядом со мной.

Вскоре он завёл разговор. Немец, моложе меня на пару лет, социально-успешный, объехавший полмира. Зарабатывал на крипте² и акциях, ему этого дохода хватало с лихвой. Называл себя свободным и исподволь вёл диалог к свиданию, а мне было скучно. Я всегда говорю о себе прямо. На вопрос о любимом возрасте могла бы ответить: сейчас. Он был лет на пять младше меня, как и тот парень из школы.

Он рассказывал, что в Берлине давно знакомятся только для разового секса. Я осторожно говорила о своём опыте на местном сайте знакомств, о том, как это одновременно весело и скучно, как молодые люди относятся друг к другу потребительски, и это только отнимает энергию. Он считал, что прибавляет. Я думала: «Да, тем, кто голоден и хочет просто что-то сорвать!» Он стремился произвести впечатление. Я кивнула, просто чтобы поддержать разговор, добавив что, наверное, кому-то немного прибавляет. Было любопытно, что он скажет ещё. Он настаивал, я отвечала, что ужинать с ним не пойду, меня ждут сын и кот, а когда будет время, я поеду в тибетский монастырь.