История первая.

ПРАВИЛО ПЕРВОЕ: НЕ ВПУСКАЙ

Он пришел в дождь.

Такие всегда приходят в дождь – подумала Лика, глядя в окно школьной библиотеки. Капли стекали по стеклу, искажая фигуру на пустой площадке. Высокий, в черном длинном пальто, без зонта. Стоял неподвижно, лицом к старому корпусу, будто изучал его на память.

Лика отвернулась. Ее мир после истории с Лерой и зеркальным призраком стал… тоньше. Она не видела призраков, как Лера тогда, но ощущала их. Как холодное пятно в солнечный день. Как внезапную тоску в знакомом месте. Мама списывала это на «подростковую депрессию и дурное влияние той сумасшедшей Лерки». Но Лика знала: некоторые истории оставляют шрамы на самом мире. И она жила в таком шраме.

Нового парня звали Матвей. Он появился в классе на следующее утро, и его представили как «переводчика» – сына дипломата, который якобы должен был погрузиться в языковую среду. Выглядел он на восемнадцать, может, на девятнадцать. Но что-то в его спокойствии, в том, как он медленно переводил взгляд с одного лица на другое, выдавало в нем нечто древнее. Не старое – именно древнее. Как гладкий черный камень на берегу, отполированный веками.

Он сел за парту сбоку от Лики. Она почувствовала запах – не парфюма, а чего-то горького и холодного, как полынь и мокрый пепел. И тишину. Вокруг него был вакуум обычного школьного шума, будто звук боялся нарушить его покой.

Правило первое для тех, кто чувствует тени: не проявляй интереса. Не встречайся взглядом. Не задавай вопросов.

Лика нарушила его в первую же перемену. Он стоял у окна в коридоре, смотря на редкое ноябрьское солнце, и ей показалось, что он смотрит на свет с такой голодной, физической тоской, что у нее сжалось сердце.

– Солнце редко здесь, – сказала она, сама не зная зачем.

Он медленно повернул голову. Глаза у него были очень светлые, серые, почти прозрачные. Как два куска льда, сквозь которые видно темноту.

– Да, – ответил он голосом, низким и бархатным. – Очень редко. И всегда обманчиво.

Его взгляд скользнул по ее шее, к месту, где пульсировала жилка, потом вернулся к глазам. В том взгляде не было ничего похотливого. Была клиническая, почти научная оценка. И снова этот голод.

– Ты боишься солнца? – спросила Лика, и внутри все похолодело от собственной дерзости.

Уголок его рта дрогнул – не улыбка, а тень усмешки.

– Я боюсь того, что солнце может показать. Пятен на коже. Пыли в углах. Истинного лица.

Он отвернулся и ушел, не попрощавшись. А Лика осталась стоять, чувствуя, как место, куда упал его взгляд, горит ледяным ожогом.

Матвей не пытался влиться в коллектив. Он был вежливым, немного отстраненным, безупречно выполнял задания (его сочинения по литературе заставляли даже учительницу, ветерана педагогики, снимать очки и тяжело вздыхать). Он притягивал и отталкивал одновременно. Девушки шептались о его гипнотической, болезненной красоте. Парни недолюбливали – он был лучше, и они чувствовали это на животном уровне.

Лика видела больше. Она видела, как он избегал столовой, где пахло чесноком в соусе к макаронам. Как вздрагивал от резких звуков. Как однажды на уроке биологии, когда демонстрировали капилляры на перепонке лягушачьей лапки под микроскопом, он побледнел так, что губы стали синими, и вышел из класса. И как он смотрел на людей. Не в глаза. На горло, на запястья, на сгибы локтей. Искал пульс.

Однажды после допоздна затянувшегося репетиции школьного спектакля (Лика отвечала за бутафорию, Матвей просто сидел в зале, будто ждал кого-то) они вышли вместе. Была уже ночь, холодная, звездная. Луна, полная и тяжелая, висела над спящим городом.

– Ты не торопишься? – спросил он. Его голос в тишине пустых улиц звучал иначе – ближе, интимнее.

– Нет. А ты?

– Я никогда не тороплюсь. У меня впереди вечность. – Он сказал это без пафоса, как констатацию факта. – Могу я проводить тебя? Ночь не самое безопасное время.

Она кивнула, не в силах отказать. Шли молча. Его близость была подавляющей. Она слышала… нет, не слышала, а чувствовала отсутствие звуков. Ни шагов, ни дыхания. Только свист ветра и стук собственного сердца в ушах.

Возле старого парка, того самого, где когда-то гуляла Лера со своим Семеном, он вдруг остановился.

– Посмотри, – сказал он.

На голой ветке клена сидела сова. Большая, серая, с огромными желтыми глазами. Она смотрела прямо на них, не мигая.

– Она охотится, – прошептала Лика.

– Да. Она видит в темноте то, что другим не дано. Чувствует тепло маленького, живого тельца под шерстью или перьями. И идет на это тепло, потому что иначе умрет с голоду.

Он повернулся к ней. Лунный свет падал на его лицо, делая кожу фарфоровой, почти светящейся. Глаза казались совсем бесцветными.

– Иногда я завидую ей. Ее голод прост. Прямолинеен. Ей не нужно… притворяться.

– Притворяться кем? – голос Лики сорвался на шепот.

– Человеком.

Он произнес это, и мир вокруг будто накренился. Все подозрения, все странности сложились в ужасающую, невозможную мозаику. Лика отступила на шаг.

– Ты…

– Я не буду тебе лгать, – перебил он. – Я мог бы. Мог бы очаровать, затуманить твой разум, сделать так, что ты сама бы попросила меня… Но ты видишь тени. Чувствуешь холодные места. Ты бы рано или поздно поняла. А я устал от лжи.

Он не двигался, не делал угрожающих жестов. Но она чувствовала себя мышью перед удавом.

– Вампир, – выдохнула она.

Он кивнул, почти учтиво.

– Это грубое, просторечное слово. Но да. Я пью кровь. Солнце мне враждебно. Я старше, чем выгляжу. Классический набор.

– Почему ты здесь? В школе? Среди нас?

– Приказ клана. Мы должны адаптироваться, изучать новые времена изнутри. А еще… – он на мгновение замялся. – Здесь есть тишина. И запахи. Запахи жизни. Они сводят с ума, но они напоминают мне, каково это – быть живым. Хотя бы чуть-чуть.

Лика должна была бежать. Кричать. Но ее ноги были как ватные, а любопытство – острым, как игла.

– И ты… убиваешь?

– Раньше – да. Теперь нет. У нас есть доноры. Добровольные, платные. Или преступники, которых мир не потеряет. Правила изменились. Мы больше не чудовища в замках. Мы – тени в офисах, в университетах, в школах. Правило выживания: не выделяться.

Он сделал шаг вперед. Теперь между ними было меньше метра.

– Твоя кровь, – сказал он тихо, – пахнет иначе. Не просто жизнью. Она пахнет… знанием. Страхом, который прошел через огонь и стал чем-то иным. Ты знаешь о нас больше, чем обычные люди. Ты чувствуешь. И я хочу знать этот вкус.

Его рука поднялась, неспешно. Он давал ей время отпрянуть. Его пальцы коснулись ее щеки. Прикосновение было ледяным, но не омерзительным. Гипнотическим. В голове у Лики поплыли странные, красивые образы: лунные поляны в лесах, которых нет, балы, где танцующие отбрасывали по три тени, тихая музыка, похожая на замерзший ветер. И голод. Бесконечный, элегантный, утонченный голод.

– Я мог бы сделать это безболезненно, – его голос стал ласковым, убедительным. – Один миг сладости, один миг забвения для тебя. И насыщение для меня. Все честно.

Его губы были близко. Она видела, как из-под верхней губы чуть показались кончики клыков – длинные, острые, совершенные. Не страшные. Смертельно красивые.

И в этот миг в голове у Лики, как удар набата, прозвучало правило второе из негласного кодекса тех, кто знает: НЕ ДОВЕРЯЙ КРАСОТЕ ТЬМЫ.

Она рванулась назад, вырвавшись из его ледяного гипноза.

– Нет, – хрипло сказала она. – Нет.

Что-то промелькнуло в его ледяных глазах. Разочарование? Досаду? Уважение?

– Как знаешь, – он опустил руку. – Но помни, Лика. Ты позвала меня. Своим любопытством. Своим взглядом, который видит. Тьма всегда отвечает на зов.

Он повернулся и растворился в ночной тени парка так быстро, что глаз не успел уследить.

Лика стояла, обхватив себя руками, дрожа. Ее щека, где он касался, горела холодом. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха, шевельнулось другое чувство. Запретное, опасное, сладкое. Влечение.

Он говорил правду. Она позвала. И теперь не могла просто забыть.

На следующий день в школе он вел себя так, будто ничего не произошло. Но их взгляды теперь встречались чаще. И в его прозрачных глазах она читала не угрозу, а вызов. И обещание. Обещание тайны, ради которой можно забыть про все правила. Даже про правило первое.

Вечером она нашла в почтовом ящике конверт без марки. Внутри лежал засушенный цветок – черная роза, испещренная серебристыми прожилками, как вены. И записка, написанная изящным, старомодным почерком:

«Тьма не всегда губит. Иногда она просто… любит по-своему. До завтра».

Лика прижала цветок к груди. Его аромат был тонким, горьковатым, с ноткой железа. Как запах крови на морозе.

Она знала, что это безумие. Что это путь в пропасть. Но когда он смотрел на нее, она чувствовала себя не добычей, а… избранной. Единственной, кто способен увидеть его истинное лицо и не отвернуться.

Правило третье, самое страшное, гласит: НЕ ВЛЮБЛЯЙСЯ.

Но правила, как, оказалось, существуют для того, чтобы их нарушать. Даже если плата за нарушение – твоя собственная душа, или то, что от нее останется.

ПРАВИЛО ВТОРОЕ: НЕ ПРИГЛАШАЙ ДВАЖДЫ

Черная роза лежала под подушкой, как засохшее сердце. Ее запах, горький и металлический, пропитывал сны Лики. Ей снились бальные залы изо льда, где танцоры двигались в совершенной, беззвучной грации, а с высоких сводов капала в серебряные кубки алая влага. И он был там – Матвей, вернее, то, что скрывалось за этим именем. Владыка тишины. Он протягивал к ней руку, и во сне она без колебаний принимала ее. Его пальцы обвивались вокруг ее запястья, холодные, как кольца мертвеца, и влекли ее в глубину зала, где тьма была гуще, а обещания – слаще.

Она просыпалась с пульсирующим желанием и леденящим душу страхом. Это и было его оружием – не угроза, а соблазн. Соблазн быть избранной, особенной, той, что видит красоту в бездне.

В школе он держался на расстоянии, но это расстояние было обманчивым. Он ловил ее взгляд через весь класс, и в его прозрачных глазах вспыхивала та самая знакомая тоска, смешанная с голодом. Он передавал ей книги, которые они не проходили – «Вампир» Алексея Толстого, «Кармилла» Шеридана Ле Фаню. На полях были пометки темными, элегантными чернилами. Не комментарии, а вопросы. «Считаешь ли ты, что жажда может быть благородной?», «Что страшнее: смерть от клыков или смерть от равнодушия?». Это была игра. Опасная, интеллектуальная дуэль, и Лика, против собственного здравого смысла, включалась в нее.

Она писала ответы на клочках бумаги и оставляла в той же книге. «Жажда – всегда потребность. А потребность делает рабом», – выводила она дрожащей рукой. На следующий день под ее текстом появлялась новая строка: «А разве любовь не есть потребность? Самая сильная из всех. Мы все рабы чего-либо, Лика. Вопрос лишь в выборе господина».

Она спрашивала у Леры, своей единственной подруги, пережившей встречу с зеркальным призраком.

– Если он вампир… почему он просто не нападет?

Лера, все еще бледная и хрупкая после своей истории, смотрела на нее с тревогой.

– Может, не хочет. А может, не может. У таких существ часто есть свои законы. Но Лик… Он может не кусать, чтобы не убивать. Но он может затягивать. Медленно. Пока ты сама не захочешь, чтобы он это сделал. Это как… наркотик.

Лика понимала это уже на физическом уровне. Когда Матвея не было рядом, мир казался тусклым, выцветшим. Звуки – плоскими, запахи – примитивными. Его присутствие, даже опасное, делало все острее, значительнее. Она ловила себя на том, что ищет в толпе его высокую, неподвижную фигуру. Что прислушивается к низкому бархатному тембру его голоса. Она нарушила не только первое правило. Она стояла на пороге нарушения второго:НЕ ПРИГЛАШАЙ ДВАЖДЫ. Первый зов был невольным – любопытством. Второй был бы осознанным выбором. И это, как шептала ей интуиция, изменило бы все.

Он пригласил ее в пятницу. Не на свидание. «На чай», как он иронично выразился, в пустом классе после уроков. Кабинет физики, пахнущий пылью, мелом и озоном от старых приборов. За окном рано сгущались сумерки.

Он сидел на учительском столе, длинные ноги скрещены. Перед ним стоял термос и две фарфоровые чашки, тонкие, почти прозрачные.

– Не бойся, – сказал он, заметив ее взгляд. – Это действительно чай. Особая смесь. Из горных трав, которые растут в местах, куда не заглядывает солнце. Напоминает мне о доме.

– О доме? – Лика осторожно присела на стул.

– У нас тоже есть дома. Не замки с летучими мышами. Скорее… убежища. Глубоко под землей или в самом сердце старых, никому не нужных зданий. Где тихо. Где безопасно.

Он налил темно-багровую жидкость в чашку и протянул ей. Аромат был сложным, терпким, с горькой дымкой.

– Это не кровь? – спросила она прямо.

Он рассмеялся. Звук был тихим, приятным, но в нем не было тепла.

– Нет. Хотя в него иногда добавляют каплю, для остроты вкуса. Но для тебя – чистый. Правила вежливости.

Она сделала глоток. Напиток обжег горло не жаром, а холодом, расползающимся по жилам. Вкус был подавляющим – полынь, можжевельник, что-то железное.

– Почему я? – спросила Лика, ставя чашку. – Из всех здесь. Почему ты обратил внимание на меня?

Он задумчиво покрутил свою чашку в длинных пальцах.

– Ты излучаешь особый свет. Не солнечный, не слепящий. Лунный. Ты видела ужас – тот случай с зеркальным призраком твоей подруги оставил на тебе отпечаток. Ты больше не веришь в простые сказки про добро и зло. Ты готова видеть оттенки. А еще… – он сделал паузу, и его взгляд снова скользнул к ее шее. – Твоя кровь поет особую песню. Песню выжившего. Это редкий и ценный вкус. Искушение для гурмана.

– Ты говоришь об этом так… спокойно.

– Мне сотни лет, Лика. Страсть, отчаяние, ужас – все это я прожил бессчетное количество раз. Осталась только… эстетика. Понимание прекрасного в процессе. В падении. В сдаче. В акте доверия, когда живое существо отдает свою жизненную силу другому. Это интимнее любой физической близости.

Он соскользнул со стола и приблизился. Теперь он был так близко, что она снова почувствовала его холод и тот горьковатый запах пепла.

– Я не отниму у тебя ничего силой. Я хочу, чтобы тыпозвала. Добровольно. Чтобы ты отдала мне глоток, глоток этой твоей удивительной жизни. Чтобы я почувствовал, каково это – быть тобой. Хотя бы на мгновение.

Его рука снова поднялась, но на этот раз он коснулся не ее щеки, а ее руки. Провел ледяным пальцем по внутренней стороне запястья, где под тонкой кожей синела вена.

– Это не будет больно. Это будет подобно… экстазу. Краю пропасти. Самому яркому сну. Я дам тебе почувствовать то, что чувствую я. Вечность в одной капле.

Сердце Лики колотилось, угрожая вырваться из груди. Страх и влечение сплелись в тугой, неразрывный узел. Его слова были ядом, сладким и головокружительным. Он предлагал не смерть, а трансформацию. Не потерю, а странное, извращенное бессмертие в его памяти.

– А потом? – прошептала она. – Что будет потом?

– Потом ты вернешься домой. С легкой слабостью и смутным, прекрасным воспоминанием. И мы продолжим наш разговор. Как равные. Потому что ты дашь мне часть себя, и я буду хранить ее. Это будет наша тайна. Наша связь.

Он склонился к ее запястью. Его дыхание было ледяным на коже. Она видела, как его клыки удлинились, стали острее, готовые к нежному, хирургически точному проколу.

«Правило второе, – кричало в голове. – НЕ ПРИГЛАШАЙ ДВАЖДЫ!»

Но разве она уже не сделала этого? Разве не она пришла сюда, в сумерки, наедине с ним? Разве не она пила его странный чай и слушала его опасные речи?

Она закрыла глаза. Готова была принять и боль, и восторг, и проклятие.

В этот момент в коридоре грохнула дверь. Раздались громкие, нестройные голоса и смех – задерживалась спортивная секция. Мир обыденности, грубый и живой, ворвался в заколдованное пространство кабинета.

Матвей мгновенно отпрянул. Его лицо исказила гримаса раздражения и, как показалось Лике, настоящей, животной злости. В его глазах вспыхнул красноватый отблеск, тут же погасший.

– На сегодня достаточно, – сказал он, и его голос снова стал бесстрастным и вежливым. – Ты не готова. И я не могу… в таких условиях.

Он отошел к окну, спиной к ней, будто успокаивая себя.

– Иди, Лика. Пока я могу тебя отпустить.

Она встала, ее колени дрожали. Ощущение было таким, будто ее выдернули из ледяной воды на спасительный берег в самый последний момент. Облегчение смешивалось с горьким разочарованием.

– Я не поняла правил твоей игры, – сказала она, собирая рюкзак.

– Это не игра, – прозвучал его голос из темноты у окна. – Это охота. А охота – это искусство терпения. И я очень, очень терпелив. До понедельника.

Лика вышла в ярко освещенный, шумный коридор. Звуки оглушали. Смех, крики, скрип кроссовок по линолеуму. Она прислонилась к холодной стене, пытаясь прийти в себя. На запястье, где он касался, осталось белое пятно, как от обморожения. Оно не болело. Оно просто было. Напоминанием и обещанием.

Дома она долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя ледяной след его присутствия и назойливый, предательский трепет внизу живота. Он был прав. Это была охота. И она, глупая, позволила себе стать дичью, которая сама идет в капкан, очарованная блеском стали.

В кармане куртки она нашла еще одну записку. Она была сухой и холодной, будто пролежала в морозилке.

«Твой страх пахнет жасмином. Твое желание – спелым гранатом. Я сохраню и то, и другое. До нашей следующей встречи. Помни: второй зов будет тише. Он прозвучит в твоем сердце. И я услышу».

Лика скомкала записку, но выбросить не смогла. Она спрятала ее в коробку, где уже лежала засохшая роза. Кладбище запретных чувств.