ПРОЛОГ. В Тайге

— Айтор, ну и гад же ты! — хриплый крик сорвался с его губ и потерялся в безразличном шепоте тайги.

Никакого ответа. Только ветер в вершинах лиственниц и далёкий стук дятла, похожий на работающий отбойный молоток. Мысль пришла к нему медленно, сквозь усталость, холод и осознание полнейшей, идиотской безысходности.

«Так, подытожим. Я — Артём. Или Архаэль, кому как нравится. Последний проводник, носитель порванного Договора, живой ключ к засранному величию имперской реальности. А сейчас я — просто голодный и злой человек, сидящий на мокром мху у чадящего костерка и жующий корень, похожий на картонную морковку. Великолепно. Апофеоз.»

Он бросил остаток корня в огонь. Тот шипнул, выделив порцию едкого дыма. Костер, кстати, был достижением. Не тем, чтобы хвастаться, но прогрессом.

Два дня назад он только высекал искры и мысленно ругался с духом огня, который, казалось, просто хихикал в эфире. Сегодня получилось с первого раза — сухая щепка вспыхнула от одного сосредоточенного взгляда и короткого, яростного мысленного пинка. Не без помощи. Он чувствовал то самое присутствие — отстраненное, наблюдающее: «Ну-ка, покажи, на что ты способен, наследничек».

Наследник. Хрен с ним, с наследством. Ему бы до цивилизации добраться. Или хотя бы до реки.

Он откинулся на куртку-шинель. Тишина в голове была оглушительнее рёва толпы. Карта, та самая шаманская карта, что стала частью его нервной системы, молчала. Не спала, а просто отключилась нафиг. Словно кто-то выдернул шнур.

С её исчезновением пропала и тонкая нить, связывавшая его с духами местности. Он чувствовал их — да. Присутствие. Как тихий шум за стеной. Но это не имело большого значения. Населявшие тайгу сущности были не те, с которыми можно было говорить, которые откликались на кровь. Они были грубыми, отчасти туповатыми, стихийными проявлениями дикости бескрайних лесов.

И даже они сторонились. Наблюдали издалека. Как будто ждали чего-то. Или кого-то ещё.

«Отлично. Значит, я теперь не только людям, но и местной нечисти не товарищ. Замечательный социальный лифт. С любимчика до прокажённого за три дня.»

Резко-континентальный климат Сибири уже чувствовался даже в начале весны: днем солнце могло пригревать, а к ночи температура падала так, что дышать становилось больно. Он кутался в прорезиненную плащ-палатку, которую нашёл свёрнутой у себя за спиной, когда очнулся здесь. Спасибо и на этом, Айтор. Хотя бы не голым выкинул.

Об Айторе он старался не думать. Но получалось плохо.

«Урок закончен».

Вот всё, что он услышал. Голос его теневого спутника, обычно такой язвительный и многословный, прозвучал неожиданно плоско и окончательно. А потом пространство вокруг — то самое место в Завесе, где время текло медленным, густым потоком, а из стен лезли тени прошлого — просто вывернулось наизнанку.

Не толчок, даже не грёбанное падение.

Скорее, ощущение, будто его выдернули из паззла, и все окружающие детали мгновенно перестали иметь к нему какое-либо отношение. Проснулся он уже здесь, в этом бескрайнем море деревьев, с пустой головой и диким желанием найти кого-нибудь и хорошенько стукнуть:

«Не, ну какого чёрта?»

Сначала он думал, это часть испытания. Новая фаза Иггры. Жди подвоха, смотри по сторонам, пытайся понять правила. Но дни шли, а подвоха не было. Был только лес. Холод. Голод. И тишина.

Тайга, конечно, гудела жизнью. Но вот внутренне...

Он словно попал в аквариум этаких нескромных размеров.

Он встал, потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы спины и ног отвечают тупой болью. План был прост до примитива: двигаться на восток. Где-то там должен был быть Енисей — гигантская артерия, врезавшаяся в тело Сибири. А по Енисею — населённые пункты. Посёлки, хотя бы зимовья.

Красноярский край. Точнее, то, что в этом мире ею считалось. С каменными домами, маготех-фонарями и людьми в смешных одеждах, смотрящими на него, как на диковинного зверя.

Мысль о людях, впрочем, вызывала не облегчение, а сосущую тревогу под ложечкой. Цивилизация. Он вспомнил тёмный поезд на краю реальности. Немой, отчаянный вой чего-то огромного и старого, что забыло своё имя. Это и был финальный акт его Иггры. А теперь — последствия.

Договор, который скреплял всё это, порван. Духи, лишённые старого языка общения, либо сходят с ума, либо тихо гаснут, как те угольки, что он оставлял после своих костров. Империя, должно быть, пытается это как-то заткнуть. Своими методами. Церковными обрядами, которые больше похожи на экзорцизм, маготех-костылями, которые скрипят и сыплют искрами. Всё это он знал не понаслышке — видел обрывками в видениях, слышал в шёпотах духов, ощущал кожей, когда проходил мимо их «священных» мест.

Мог ли он судить их? Вот это был вопрос. Он не знал причин и следствий. Но прежде, чем сделать вывод стоило понять обе стороны. Ведь так?

0.1

То, что он точно знал после всего того времени, проведенного наедине с Завесой и духами — методы церковников не лечили и не помогали. Они замазывают трещины, под которые продолжает просачиваться всё та же гниль. А мир от этого не становится крепче. Он просто тихо рушится изнутри, и отголоски этого разрушения — тот поезд и та настороженность леса — теперь были его повседневностью.

Именно поэтому он избегал даже намёка на использование силы. По-настоящему использовать её. Разжечь костёр в глуши — одно дело. Прагматичное и логичное «нет», потому что не хотел привлекать внимание. С другой же стороны, дело было даже не в осторожности, а в чём-то более досадном и личном.

Сила — та самая, что пульсировала в нём после Тайной Горы, как второе, дикое сердце, — вела себя странно. Не так, как прежде.

Раньше, в первые дни после… всего этого, всегда был хотя бы намёк на связь. Отклик. Сейчас же всё оставалось будто завязано тугим, невидимым узлом где-то под рёбрами.

Когда он пытался сосредоточиться на огне, то чувствовал не вспышку внутреннего жара, а лишь тянущее напряжение, словно пытался сдвинуть с места тяжёлую, заржавевшую шестерёнку.

Вода в ручье отзывалась вяло, её дух словно дремал, не желая вникать в его неуклюжие мысленные приказы. Камни и вовсе хранили глухое молчание.

Это не было слабостью. Это было похоже на то, как если бы кто-то внутри него переключил некий тумблер в положение «неисправно». Всё его недолгое обучение, те крохи контроля, что он с таким трудом выцарапывал у стихий, будто стёрлись. Он вернулся к началу. К состоянию, когда сила есть, но она слепа, глуха и управляется на уровне инстинкта и яростного упрямства.

«Вот спасибо, Айтор, — мысленно процедил он, в десятый раз пытаясь уговорить едва тлеющие угли разгореться. — Не просто выкинул. Ещё и настройки к хренам сбросил. Прям как с роутером. Перезагрузка вселенной, твою ж мать...»

Он пнул банку. Вода в ней плеснула, но не закружилась спиралью, не замёрзла краешком — просто была водой. Обычной, скучной, без малейшего отклика на его кровь. В этом была своя горькая ирония.

Раньше он боялся, что стихии выдадут его в городе. Теперь он боялся, что они не выдадут его вообще — что он останется один на один с этим лесом и своей беспомощностью.

Возможно, так и было задумано. Жёсткий сброс. Очистка кэша, чтобы он не нёс в новый этап старые, неотработанные баги. Или, что более вероятно, Айтор, действуя по своей извращённой логике, просто отрубил ему «костыли», оставив с голой сутью — с кровью, которая помнила, но с навыками, которые были утрачены.

Чтобы учился заново. Или чтобы сдох.

Для Айтора, наверное, разницы особой не было.

Он собрал свои скудные пожитки. Воду набрал из ручья в банку, которую нашел прямо тут, посреди тайги.

Он предварительно попытался её… очистить. Но с водой получалось хуже всего. Дух ручья был капризным и обидчивым.

С камнями была отдельная история. На второй день, пытаясь соорудить хоть какое-то укрытие от накрапывающего дождя, он наткнулся на группу крупных, замшелых валунов. Идея была проста: слегка сдвинуть один из них, чтобы он образовал козырек над небольшим углублением в земле.

Работа для экскаватора, но не для того, в ком течёт кровь, помнящая Договор с самой землёй. В теории.

Он положил ладонь на холодную, шершавую поверхность камня. Не просил, не уговаривал. Внутри себя он попытался создать и послать вовне чёткий, простой образ. Он вложил в этот мысленный импульс всё своё сосредоточенное желание, ту глухую вибрацию, что отзывалась в костях, когда он думал о самом слове «земля».

Ответ пришёл немедленно, но совсем не тот.

Камень с места не двинулся. Вместо этого через ладонь, вверх по руке и прямо в грудину ударила волна невыразимой, инертной тяжести. Это было не физическое давление, а ощущение самой сути камня — его немыслимого возраста, его абсолютного безразличия, его глухого, неподвижного покоя, длящегося миллионы лет.

Этот покой накрыл Артёма с головой. Мышцы свело, дыхание перехватило. Он не мог пошевельнуться, не мог оторвать ладони от валуна. Он просто стоял, вжатый в землю этим немым, всесокрушающим «нет», чувствуя, как его собственная, мизерная воля тонет в океане равнодушия.

Состояние длилось недолго — минуту, две, но, когда связь наконец оборвалась и он отшатнулся, сердце бешено колотилось, а по спине струился холодный пот.

Камень лежал как ни в чём не бывало. На мхе даже отпечатка не осталось.

«Диалог с природой, мать его, — мысленно процедил он позже, выливая ил из банки, всё ещё чувствуя онемение в пальцах. — Тихое, уважительное общение. Ага. Мне дали пульт управления к реактору, а вместо инструкции — пинка под зад и пожелание не спалить континент. Учусь методу научного тыка. Результаты, как видишь, впечатляют.»

Духи камня на самом деле не были ни консервативными, ни тупыми. Они были… иными. Настолько, что сама попытка навязать им свою, человеческую, логику действия была абсурдом. Они реагировали не на просьбу, а на само вторжение, на наглую попытку сдвинуть неподвижное. И отвечали соответственно. Молчаливым, подавляющим уроком о границах.

Он двинулся в путь, ориентируясь по солнцу, которое светило уже по-весеннему ярко, но почти не грело. Шёл медленно, берег силы. Ту самую, «новую», почти не чувствуя — она будто ушла вглубь, в самую сердцевину, и спала там тяжёлым, неподвижным комом. Никаких толчков, никаких слоёв реальности. Только лёгкое, постоянное головокружение от недосыпа и скудной пищи, да тяжесть в ногах.

Он шёл так несколько часов. Лес менялся: сосновые боры с редким, рыхлым снегом в низинах сменялись сырыми ельниками, где царил серый, промозглый полумрак, а под ногами хлюпала талая вода, смешанная с хвоей.

Потом начинались участки с молодыми, ярко-зелёными побегами папоротника и пожухлой прошлогодней травой — следы старого пожара.

Он вышел на относительно сухую, каменистую гряду, поросшую лиственницами. И...

Именно здесь он его и почуял.