В оформлении обложки использована фотография Фрица Горо (Fritz Goro) «Sooty tern chick standing forlornly on the beach as it waits for its parents to return fr. their daily hunting, on the Great Barrier Reef» ((«Птенец тёмной крачки одиноко стоит на пляже, ожидая возвращения родителей с ежедневной охоты. Большой Барьерный риф»), опубликованная в журнале «Life», февраль, 1950.

© Екатерина Стрельникова, текст, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Анна Головина, верстка, 2025

В юном месяце апреле

 
В юном месяце апреле
В палисаде снега нет
Я моргаю еле-еле
Еле глядя на рассвет
На субботник вышли птицы
Чернозём пора клевать
Не глядят мои ресницы
На их радость щебетать
От качелей только палка
А от прошлого рубец
Жёлтый пазик катафалка
К нам приедет наконец
Повезёт за чёрно поле
По ухабам в полдень дня
Там я выпущу на волю
Всё что мучает меня
 

Надо бы в церковь, да я не хочу

 
Надо бы в церковь, да я не хочу.
Я и сама до тебя долечу.
Тонкий исус убежал от икон,
Смотрит из рам окóн.
Он и мария, которая мать,
Лёг на сугроб отдохнуть-полежать,
Он смотрит в небо, и стайка ворон
Чувствует, кто же он.
Дева мария в зелёном платке
Вышла из дома совсем налегке
И прикасается кожей спины
К снегу моей страны.
Русской приятна зиме нагота,
Здесь широта – это и долгота,
И высота неизъясная тож,
И красно-красный нож.
 

Птичк испуган. Он боится

 
Птичк испуган. Он боится.
Он нахохлился и крутит
Головой, а мамка-птица
Обернётся – и забудет.
Или бросит. Птичк ещё же —
Недоптиц, поскольку перья
Продираются из кожи
Острым стуком межреберья.
Птичк наследует суровый
Взгляд царей и полководцев.
Он сжимает клюв тяжёлый,
Не пускающий до солнца.
В этот клюв сегодня клали
Что-то вкусное, и вечно
Разевать его бы далью
Горизонтно-бесконечной.
Не раскрыть теперь пищащий
Рупор голода и страха.
Птичк молчит и дышит чаще,
Чем умеет божья птаха.
Ливень солнца моет щёки,
Пригревая. Птичку снится:
Он, совсем не одинокий,
В небе перьями искрится.
 

В дороге, стремящейся в никуда

 
В дороге, стремящейся в никуда,
Есть только уверенность в том, что да
Святится огромный и тёмный путь,
Ведущий куда-нибудь.
Куда-то, где гладит ночная стынь
К утру зазевавшуюся полынь,
И пахнет так ярко большой рассвет,
Как будто заката нет.
Там ждут зеленеющие луга,
Когда превратятся в одни стога,
И им так покойно, что гордый луч
Им кланяется из туч.
Залив горизонт краснотой, пылит
Сердечное солнце, и белый кит
Кучнится телами, готовя пар,
Чтобы белить пожар.
Дорога чернеет, готовясь в бой
Откуда-то с улицы полевой, —
Куда-то, где вдумчивый мокрый лог
У солнечной тьмы прилёг.
 

Зачем ты стреляешь товарищ Володя

 
Зачем ты стреляешь товарищ Володя
От нас просто так никуда не уходят
Ни в небо ни к тане твоей за бугор
Ни в красные руки и красный кагор
Володя ты сам же давил каблуками
Белевшие лица попов с кулаками
Так что же ты милый поглядь-ка сюды
Смотри что наделалось с красной руды
Россия клянётся володинька теми
Кто лёг отмолить её грубые тени
А если нарушит свою же присягу
То их и прибьёт к мученичьему стягу
Ты думал родная как мамка держава
Ко всем справедлива всегда моложава
Грешно нам смеяться над милым поэтом
Но ты что ли вправду это
Россия одетая в хмурые лица
За душу твою не смогла б застрелиться
Так что же ты хочешь не будь дураком
Она тебе мать а ты ей незнаком
Не стоит бродить за ней щеном кудлатым
Уже всё идёт и не будет как надо
А правда от сердца давай избавляйся
Но только вот тут оставайся
Твою богатырскую грустную силу
Мы не увольняем ни в мир ни в могилу
Напрасно стреляться товарищ володя
Отсюда
Никто
Никогда
Не уходит
 

Куда ни едь, ни ехай, ни иди

 
Куда ни едь, ни ехай, ни иди —
Одни и те же шпалы и пути.
Прогорклый кофе. Привокзальный мат.
Куда-то залезающий закат.
Москва, или воронеж, или анна —
Одна и та же небо-луже-ванна,
А в ней одно и то же луже-дно —
Глядит в тебя и дремлет заодно.
Везде ты получаешь пустоту,
Немного отвлекаясь на еду
И вспышки предпанического страха.
Везде от пота мокрая рубаха.
Везде ты прибиваешься к чужим,
Когда сломался правильный режим —
Зелёный человечек светофора.
Машины подъезжают до упора
К копытам зебровидной полосы.
Ты видишь у водителя усы.
Он жмёт на газ, едва дождавшись, как
Ты суетливо выровняешь шаг.
Везде летают ласточки. Плывёт
Их облачко, как острый самолёт,
Который – истребитель насекомых.
Везде лежит победа или промах.
Асфальтом пахнет лето, и жара
Стрижиной ротой выдохнет «ура»,
Когда начнётся ливень. Зонтик свой
Ты держишь, не раскрыв над головой.
 

России

 
Рахманинов жил у канадского клёна
Рахманинов жил это было немало
Рахманинов выглядел чуть утомлённо
И даже наверное очень устало
Играл он вцепившись в волосья рояля
Сквозь клавиши пальцами в струны тугие
И что-то в огромности этой печали
Вжимало людей в пиджаки дорогие
Он вечером глухо курил папироску
И яростно спал не отправив конверта
И вдруг просыпался от боли тамбовской
Из третьего такта чужого концерта
 

Птицы помнят тёплые края

 
Птицы помнят тёплые края
Птицы наполняются ознобом
Серая ледышка соловья
Плавно заметается сугробом
Птицы обнимаемы тоской
Птицы обезумлены морозом
Птицы грезят гладкостью морской
И лежат темнеющим некрозом
Встрепенётся холка наугад
Глаз прикроет мокнущее веко
Только темнота и снегопад
Только так же как у человека
Пепельные белые метели
Накрывают сухонькости тел
Кто могли но кто не улетели
Просто потому что не хотел
 

У могилы

Маме

 
Уходит время матерей,
Их ладанок на теле.
Косится холмик всё мертвей
И дышит еле-еле.
Уходит время теплоты,
Приходит эра знаний.
Как это страшно – быть на «ты»
С волной воспоминаний.
Приходит время для боёв,
Но я никчёмный воин.
Я прошуршу изнанкой слов
В волне заупокоен.
Никак от боли красных глаз
Я не найду молитву.
Так как же я в рассветный час
Пойду в любую битву.
Тут не моя опора – крест,
И я сама – чужая.
Тут коршун плавает окрест,
Стыдясь и угрожая.
Сбегает ветер с пустырей
Гулять меж образами.
Приходит время дочерей
С раскрытыми глазами.
 

Образ

 
Ты не можешь жить спокойно
Если образ лезет в душу
Он стоит перед глазами
Самой важной частью мира
Он молчит и смотрит прямо
И его молчанье слушать
Громче смеха громче взрыва
Громче зарева империй
Он идёт назад спиною
И лицом к тебе губами
Ты не тронешь эти губы
Если он не улыбнётся
Громыхают пчёлы люди
Солнце льёт себя по трубам
Но у губ его прохладно
И как будто навсегда
И как будто постоянно
Так тебе идти вслепую
Озирая топот улиц
Только в зеркальце из глаза
Мимо яркость махаона
Прокружила плясовую
И под сердце опустилась
Как в отколотую вазу
Махаонно-махаонно
Горло плачет похоронно
И роняется капель
Много больше трёх недель
И идёт шагая в ногу
Этот образ сквозь дорогу
И тебе не повернуть
Ни направо ни чуть-чуть
 

Я хожу и тихо плачу

 
Я хожу и тихо плачу,
От угла – в тугую мгу.
«Почему всё не иначе?
Я так больше не могу».
Кто-то с тоненькой улыбкой —
Грустно-лёгкой от джоконд —
Невменяемой пылинкой
Тихо по небу плывёт.
«Ты не плачь, родная катя,
И, хоть слов не подобрать,
Приходи в мои объятья
Мокрым глазом засыпать.
Попроси – я всё сумею,
Но тебе не расскажу:
Безответно я белею,
Как и нужно миражу.
Так закон, таков порядок.
Ты не видишь – знаю я.
Умывайся без оглядок
Свежей кровью бытия.
Приходи. Земля босая
Будет в гости. Будет чай.
Что тебя я не спасаю —
Ты уж, детка, не серчай».
 

Люди помногу думают в тишине

Р.

 
Люди помногу думают в тишине,
Мысли хватая пальцами с небосвода.
Кто я такая буду в своей стране.
Кем я останусь для моего народа.
Я, как ребёнок, слизываю с губы
Капли солёных бусинок – в узелок.
Странные годы, что же вы так грубы,
Целя глазами злыми наискосок.
Мать, дорогая родина, на твоей
Чёрной земле – росток лепестком пищит.
Утром поёт невидимый соловей
Так, словно завтра – сгинет и замолчит.
Поле почует каждой коленки дрожь
И умертвит коней, несмотря на сбрую.
Поле, отец мой, ты хоть меня не трожь —
Я по тебе, зелёная дочь, горюю.
Пыльно столбы дороги идут в строю
Мимо меня, смотрящей в земное тело.
Что же такое мучает кровь твою
Так, что я тоже до смерти заболела.
 

Снегирочек

 
Снегирочек ты красивый, снегирочек.
Не снимай свой ярко-красный свитерочек.
Согревай под ним проломанную грудку,
Забывай про эту рану на минутку.
Если можешь, распушись пером бездельным.
Вынимай его из тела – станешь цельным.
Обмакни его в небесные чернила,
Запиши в снегу бумажном всё, что было.
Лапка дрогнет – вот перо и выпадает.
Снегирочек его взглядом провожает.
Улетай к земле. Всё так – и не иначе.
Зимний день пришёл во тьме и только начат.
Снегирочек стынет глазом, ждёт рассвета.
Снегирочку пережить бы время это.
Ветер варежкой морозной салютует.
Красным ртом он снегирочка зацелует.
 

Грустные камни глазок, чернильные уголёчки

 
Грустные камни глазок, чернильные уголёчки.
Мамочка-кенгуриха осталась вчера без дочки.
Дочку смела машина, которая лошадь прячет.
Мамка слегка застыла, и вот – бесконечно плачет.
Гнётся питон дороги, чеша чешуёнки кожи.
С неба глядятся боги в слёзы – и в море тоже.
Мамка ползёт в пожары, гнущиеся в Дрохеду.
Каркают попугаи, лысые, как скинхеды.
Кар! Обгорает тушка, мясом себя приметив.
Мамка бредёт послушно сквозь привиденья эти.
Донечка, доню-дочка, что ж ты отсюда скрылась.
Мало ли я до ночки Богу о нас молилась.
Дождь полетел на степи до австралийской грязи.
Всё задувает ветер, мажет прохладной мазью.
Смотрит небесный Отче глазом острее грифа.
Он сочиняет ночью песни Большого рифа.
 

Плачь, ребёнок, упавший с качельки

 
Плачь, ребёнок, упавший с качельки,
До охрипшего голоса плачь.
Пусть хотя бы на этой недельке
Это будет предел неудач.
Птичка спрячет лукавые звуки,
Но когда-то у дальних морей
Окровавятся детские руки,
Измочалится ход кораблей.
Инвалидность крылатых качелей
И безжалостность всяких далёк
Тяжелее учебных портфелей
И больнее русалочьих ног.