Глава 1. Безымянная картина

От автора

Все локации в романе выдуманные. Вы не найдёте сёла Чарык и Каракарган, гору Алтынташ или реку Талсу на карте. Но эти места имеют свои прообразы и воссозданы на основе моих впечатлений от путешествий по Горному Алтаю.

Крышка подпола тягуче скрипнула. Босые ноги лизнул могильный холод. Она вгляделась в открывшуюся темноту, пытаясь понять, что ждёт её там, внизу. Но ничего, кроме верхней ступеньки деревянной лестницы, не увидела. Сердце зашлось. Желание броситься вперёд и наконец сделать то, к чему она готовилась три месяца, закружило голову. Но мышцы словно парализовало.

«Останься со мной… Останься… Останься…» – пульсировало в крови. Так громко, что, казалось, этот голос разорвёт барабанные перепонки.

Захлопнуть крышку. Развернуться. Упасть в спасительные объятия. Одно движение – и этот ужас закончится. Простить, забыть, начать сначала. Возможно ли? Она ведь почти поверила, что возможно. Почти.

«Родная, мы ждём тебя», – другой голос позвал из темноты.

Сухие глаза. Сухие слепые глаза. Почему нельзя заплакать? Чтобы картинка расплылась, чтобы в разводах слёз темнота ожила и отпустила её, чтобы испугаться по-настоящему. И остаться.

Но когда вдалеке зазвенел детский смех, она сдалась. Скользнула стопой на первую ступеньку, успев заметить, что ногти посинели, а лодыжки покрылись гусиной кожей. Шаг. Второй. Третий. Медленно погружаясь во мрак, она не оборачивалась. То, что оставалось за спиной, держало крепче корабельных канатов, но голоса её дочерей разрезали эти канаты, как скальпель нитку, и она продолжала спускаться в подпол.

Оказавшись на предпоследней ступени, нашарила ручку и дёрнула. Та грохнула сверху как крышка гроба. Свет погас. Студёная влага облепила тело.

Она закрыла глаза и закричала.

***

– Барахло… Барахло… Барахло… Сколько можно совать мне свой винтаж? Как будто у нас антикварная лавка, а не картинная галерея.

Вера без энтузиазма листала на смартфоне фотографии, присланные её помощницей. Бронзовая статуэтка Ганеши, настольные часы из янтаря, резной комод, книги… Вдруг на экране появился холст, закреплённый на подрамнике. Фото было сделано наспех, при плохом освещении, но Вера застыла, не в силах отвести взгляд.

На холсте был изображён пожар. Поздний вечер, контур горы, одинокая берёза и объятая пламенем деревянная изба.

Огонь казался живым. Вера даже моргнула: на долю секунды ей показалось, что его языки заплясали на фоне кобальтово-синего неба и выстрелили вверх сотнями крошечных проворных искр. В том, как он пожирал стены дома, было что-то жуткое и одновременно завораживающее. Совершенно ясно: ничего уже не спасти. И только потом Вера разглядела на переднем плане женский силуэт. То ли девушки, то ли старухи. Неестественно прямая спина, напряжённые руки, растрёпанные волосы и багряный ореол вокруг головы. От неё веяло горьким дымом и вселенским одиночеством. Что чувствовала эта женщина: ужас от потери дома или злое ликование?

Вера моргнула, положила телефон на стол и посмотрела в окно. Камень, стекло, асфальт. Люди, машины, автобусы. Пыльно-зелёные тополя, почти чёрные ели. Жидкий сумрак, серое небо. Но в эту минуту горящий дом, нарисованный неизвестным художником, и несуществующая женщина казались гораздо реальнее, чем мир за пределами Вериного кабинета.

Белые стены, оштукатуренные с лёгкой небрежностью, всегда казались ей чистым листом бумаги, идеальными декорациями для любого действа. Как причудливо на них танцевали тени деревьев. Как радостно скакали солнечные зайчики, отражаясь от прозрачных кристаллов ловца света, подвешенного над окном. Сейчас эти стены показались Вере стерильными, пустыми, скучными.

Она должна увидеть эту картину вживую. И купить. Даже если полотно не произведёт подобного впечатления ни на кого другого, Вера повесит её тут, напротив рабочего стола. Чтобы каждый день вспоминать о том, как зыбка грань между настоящим и выдуманным.

Завибрировал смартфон. Она вынырнула из мыслей и ответила на звонок.

– Альфия. – Это была её помощница и единственная подруга. – Да, посмотрела. Из всего, что ты прислала, меня заинтересовала только картина с пожаром. Как её посмотреть? И кто автор? А другие его работы? Ясно. Диктуй адрес, я сама разберусь. Почему завтра? Ладно. Пока.

Быстро записав в блокнот адрес квартиры, которая, как оказалось, расположена всего в двух кварталах от галереи, в самом центре города, Вера взглянула на часы. Девять вечера. Понятно, почему Альфия решила закончить работать на сегодня. Пора и ей домой.

Взяв телефон, она снова взглянула на картину. Может, ей показалось, и она не стоит внимания? Но нет, пожар полыхнул ещё ярче, а едва различимый силуэт женщины будто взывал о помощи. Неужели она напоролась на непризнанного гения? Или просто потеряла нюх?

Решив, что на сегодня хватит, Вера взяла сумочку, ключи от машины и вышла из кабинета.

***

Илья лёг на жёсткую лавку, почувствовал, как хрустнуло в спине, и с наслаждением вытянул гудящие ноги. Закинул руки за голову, под которую положил свёрнутую в форме подушки куртку, и прикрыл глаза. Улыбнулся. Здесь ему было хорошо как нигде. В селе кругом люди, глаза, голоса, шепотки, ухмылки, взгляды. Пятнадцать лет прошло, как он приехал, а всё чужак. Есть ли хоть одно место на этой земле, где он почувствует себя дома?

Сквозь приоткрытые веки он обвёл взглядом хижину, которую построил пару лет назад. Крепкий сруб из сосны, окна в деревянных рамах, крыша из бересты и дёрна, надёжная дверь с амбарным замком. Двадцать квадратов неказистого рая. Построил вдалеке ото всего и всех. В густом лесу. Чтобы добраться сюда, нужно свернуть со старой лесовозной дороги, вброд миновать ручей и по петляющей сквозь берёзы и ели тропке добраться до склона горы. Укромная полянка надёжно скрыта от чужих глаз. Лишь охотники из села, коих осталась пара мужиков, знают это место.

Лес был живым и родным существом. В детстве дед учил его отличать ель от пихты, а сосну от кедра. По осени брал с собой бить шишку. И строжайше запрещал бросать в траву мусор: каждый фантик или бумажка шли в карман. Свои бычки от папирос дед складывал в специальный кулёчек, свёрнутый из газеты, или засовывал в пустую пачку. Не шуметь, не пугать птиц и зверьё, не брать ничего сверх меры – такие были правила. Если бы дед верил в бога, наверное, он внушил бы внуку, что лес – это храм. С тех пор Илья усвоил, что сюда ты приходишь, чтобы радоваться, благодарить и добывать пропитание.

Чёрт сопел под лавкой. (Эту кличку чёрный мохнатый кобель-дворняга получил за свой устрашающий вид и задиристый характер.) По крыше шелестел дождь. Ноздри щекотали ароматы влажного бора, густой смолы, пробуждающейся земли. Лес шептал ласковые песни. Бесстрашные побеги папоротника, черемши и дикой малины, кудрявые шапочки сморчков уже пробивались наружу через прелую листву и хвою. Ещё немного, и он услышит их голоса во всю радостную несокрушимую мощь.

Остаться бы здесь насовсем.

Он совершенно расслабился. На миг показалось, что это и есть свобода. Как в юности. Когда мир был пусть сложным, но красивым и логичным, словно едва начавшаяся шахматная партия. Чёрное и белое во всём многообразии ходов, уловок, тактик.

В том мире можно было предвкушать победу. Бороться и не сдаваться. Ведь всё зависело только от тебя, твоего ума, силы воображения, выдержки. Он много раз восходил на пьедестал, принимал кубки из рук почётного жюри, выслушивал хвалебные слова. Будущий гроссмейстер. Надежда. Слава.

Сладкое чувство заслуженного успеха давно похоронено под толстой бетонной плитой. Её не сломать. В нём больше нет силы молодого ростка, пробивающего асфальт и стремящегося к свету. Он лежит придавленный этой плитой и никогда уже не воскреснет.

«Осуждённый Илья Соловьёв прибыл. Статья сто пять, часть первая. Начало срока – девятое сентября 2003 года. Конец срока – май 2010 года – с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима».

Сначала он не мог поверить. Его ждал университет, любимая девушка, родители, друзья. Целая жизнь и весь мир. Он знал, что виноват, и готов был заплатить. Но семь лет лишения свободы – это не наказание. Это смерть. Ему не справиться. Не пережить этот срок. Никогда не стать прежним и не вернуть свою жизнь.

Первое время в колонии казалось, что дни идут бесконечно, но потом он перестал считать. Утром – перекличка, завтрак. Днём – работа в столярке. Вечером – бестолковый бубнёж телика, книги, перечитанные на несколько раз, невнятный трёп соседей по бараку. Затаённая злоба и тупое смирение пропитали всё вокруг, как смрад въелись в стены и пол, витали в воздухе.

Дышать стало труднее, словно плечи и грудь снова обхватила серая роба, застёгнутая на все пуговицы, а лоб сдавила ненавистная кепка. Он давно примирился с прошлым, перестал ненавидеть и жаждать мести. Кровь не закипала в венах, воспоминания не разъедали мозг, как серная кислота. Но они всё равно возвращались. Раз за разом. Стоило лишь потерять бдительность и решить, что можно начать жить с чистого листа.

Но с чистого листа никак не получалось. Вся его жизнь состояла из череды неудачных попыток сделать что-то стоящее. Добиться справедливости. Найти свою женщину. Совершить переход. Жить без оглядки на прошлое. А что впереди? Ему сорок один год. У него есть дом, собака, машина и мечта завести коня. Нестабильный заработок. Руки, которые умеют рубить, пилить, строить, рыбачить. Голова, которая слишком много думает. Но что впереди?

Он ударил кулаком в стену, наотмашь, не открывая глаз, ощутил знакомую боль и вскочил с лавки. Чёрт поднял морду и посмотрел на хозяина умными глазами.

Не обращая внимания на зарядивший дождь, Илья взял колун, вышел во двор, достал из кучи, сваленной рядом с домом, чурку и одним ударом разрубил её напополам. Поднял и снова ударил. Пёс, не будь дураком, уселся на крыльце, в сухости, и смотрел, как хозяин с остервенением орудует топором.

Когда под навесом образовался аккуратный рядок поленьев, Илья совершенно промок. Ещё один взмах. Влажный топор выскользнул из руки и вместо деревяшки угодил по правому ботинку. Илья взвыл и запрыгал на одной ноге к крыльцу.

Разувшись, обнаружил, что пальцы целы. Но посередине стопы красовалась глубокая рана. Он упал на спину, не в силах поверить, что сотворил такое с собой. Сотовой связи тут не было. На помощь звать некого. Нужно перебинтовать ногу, садиться за руль и возвращаться в село.

Чёрт лизнул его в щёку и улёгся рядом, готовый помочь.

– Если я сдохну по дороге от потери крови, вернись домой и иди к Палычу. Он тебя приютит, – прохрипел Илья и поскакал на одной ноге в избушку за бинтами.