Все персонажи этого романа являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно.

Глава 1

В одно январское утро по городской брусчатке не спеша, припрыгивая и задорно напевая что-то себе под нос, шёл девятилетний мальчик. Он был весел и красив, его большие серые глаза были наполнены теплом и детским озорством. Следом за ним, опираясь на трость, шёл молодой мужчина. Он был статен и аккуратно одет. Во внешности его всё выдавало породу и высокое происхождение, а лёгкая хромота только придавала шарма. И лишь тяжёлый взгляд его тёмно-карих глаз говорил о строгости нрава и пережитых невзгодах.

Это морозное утро, когда отец и сын не спеша прогуливались по заснеженному Петербургу после посещения кадетского корпуса, в который так стремился определить своего сына молодой князь Пётр Иванович Сенявин, не предвещало ничего плохого. Но неожиданный шум заставил князя вернуться из приятной задумчивости и сосредоточиться на этих нарушающих утреннюю тишину звуках. Шум всё приближался и приближался, отчётливо соединяясь в отзвук тысяч ног, стучащих по земле, и тысяч голосов, гудящих в воздухе. И шум этот будто с нескольких сторон надвигался прямо на них. Несколько человек, проходивших неподалёку, также остановились, вслушиваясь в непонятные звуки, разрывающие тишину.

– Андрей, не убегай далеко! – ещё не понимая, что происходит, но уже с волнением окликнул Пётр Иванович заигравшегося сына.

Внезапно улицу стали заполнять десятки солдат и полицейских, а с разных сторон Зимнего дворца и набережной Невы отчётливо завиднелась огромная масса народа, стремившаяся пробраться к Зимнему. Стало ясно, что весь этот шум был вызван многолюдной демонстрацией, собравшейся этим воскресным утром в две большие колонны. Они были так велики, что казалось, насчитывают не одну тысячу человек. И все эти тысячи человек были рабочими петербургскими массами.

Люди шли спокойно и степенно, разлившись по улице, как река по весне, все нарядно одетые, будто и не демонстрация это вовсе, а праздничное гуляние. Многие в толпе шли, неся перед собой портреты императора Николая II.

Одну из колонн демонстрантов возглавлял священник, поднявший перед собой крест. Он вёл за собой всех этих людей как в обетованную землю, но что-то в лице его было неприятное и даже пугающее. Иуда среди апостолов, Каин, а не Авель вёл всех этих людей не в рай, а в самое жерло ада.

А в это время на тротуарах уже стала собираться публика, заинтересованная нежданным представлением.

Увидев происходящее, леденящий холод пролился по всему телу молодого князя Сенявина. Страшные воспоминания давно минувших лет сейчас яркой картиной встали у него перед глазами.

– Папа, что это? Кто все эти люди? – с живым любопытством спросил маленький Андрей, вглядываясь в происходящее словно в карнавал.

Не отвечая на вопросы сына, Пётр Иванович крепко взял его за руку и, опираясь на трость, стараясь как можно быстрее идти, направился прочь от Зимнего дворца, минуя солдатские кордоны, но у Александровского сада они снова наткнулись на живую стену из серых шинелей. Солдаты Преображенского полка пытались сдержать толпу демонстрантов. Жуткий шум закладывал уши. С одной стороны на разный лад демонстранты кричали, озвучивая свои требования к императору и правительству. С другой стороны солдаты, пытаясь перекричать демонстрантов, убеждали людей в необходимости разойтись, объясняли, что императора в столице нет, и, судя по их охрипшим голосам, убеждали они уже достаточно давно, и к сожалению, все убеждения их были тщетны.

Мороз и ветер пронизывали и одних, и других, но каждый продолжал стоять на своём.

– Господин прапорщик! – едва слыша себя, обратился Пётр Иванович к одному из офицеров. – Господин прапорщик! Не могли бы вы нам помочь выбраться отсюда?!

– Что?! Не слышу! – ответил тот.

– Не могли бы вы…

Но в этот момент речь князя Сенявина прервали выстрелы и рядом с ним упал молодой унтер-офицер. Поражённый пулей в живот, он корчился от боли – и тут же прозвучал ответный выстрел. Страшный крик раздался в толпе, и несколько человек демонстрантов замертво упали на землю. Солдаты стали стрелять в безоружных людей, не сумев совладать с нервами и поддавшись на провокацию. Демонстранты стали разбегаться, охваченные паникой, но пули продолжали лететь им в спины. И едва затихли звуки выстрелов, как громыхнули, следуя один за другим, два пушечных залпа.

Прижав к себе как можно крепче сына и закрыв ему глаза ладонью, князь Пётр Иванович Сенявин наблюдал разыгравшуюся трагедию. Страшная картина лежащих и истекающих кровью на заснеженной брусчатке людей перемешалась в его сознании с картиной, казалось бы, уже забытой трагедии девятилетней давности, когда такие же ни в чём не повинные люди, окровавленные, раздавленные, лежали в огромном поле в пыли.

Внутри князя всё затряслось от происходящего на его глазах ужаса, как неожиданно над его ухом прозвучал близкий, знакомый голос:

– Петя!!!

Глава 2

В кабинете было тепло, а лёгкое потрескивание в камине почти усыпляюще действовало на Петра Ивановича Сенявина. Впрочем, этот камин со своими извивающимися линиями, растительным декором на облицовке сам собой завораживал и успокаивал. Не менее красив был и сам кабинет. Стены его в верхней своей части были затянуты шёлком, а в нижней был вмонтирован дубовый цоколь. Украшенная растительным орнаментом стена как бы росла вверх от пола к потолку, гладко окрашенному, в центре которого находилась изысканная люстра. Рисунок наборного, узорчатого пола также повторял переплетение стеблей цветов. В мебельном гарнитуре кабинета преобладали плавность линий и волнистые природные очертания. Всё это делало его необыкновенно изысканным, эмоционально насыщенным. Но больше всего внимание Петра Ивановича привлекли большие витражные окна. При попадании лучей солнца на них каждое стеклышко подмешивало свой неповторимый цвет, и вся картина изменялась. Такой красотой хотелось наслаждаться с утра и до вечера, пока солнце не сядет за горизонт.

В это время дверь в кабинет отворилась и на пороге появился молодой, тридцатипятилетний мужчина, необыкновенно привлекательной европейской наружности, прекрасно сложенный, с утончёнными чертами лица и пышной светло-русой шевелюрой.

– Сейчас Марта принесет чай, – с характерным немецким акцентом сказал он. – Андрей уснул, можешь не волноваться. Ах, друг мой, я не верю своим глазам, глядя на тебя. Сколько мы не виделись? Девять лет?

– Да, Михаэль, девять лет мы не виделись, и при встрече ты снова спасаешь мне жизнь, – улыбнулся князь Пётр Иванович в ответ.

– Спасибо, друг мой! – добавил он, взяв Михаэля за руку.

– Ну-ну, стоит ли об этом говорить?

– А я вот любуюсь твоим кабинетом, – сказал Петр Иванович. – Какая изысканная красота во всем. Особенно хороши эти витражные окна.

– О, эти окна изготовлены из самого высококачественного стекла. И цена им, надо сказать, соответственна, – засмеялся Михаэль. – Впрочем, всё это Марта. Когда мы переехали сюда из Москвы, она всё устроила на свой вкус.

– Стоит отметить, вкус у Марты отменный! Ваша московская квартира, насколько я помню, была также хороша. Но впрочем, что это я об интерьерах? Ты уже капитан. Расскажи лучше, как ты живёшь? Откуда здесь?

– Мой полк дислоцируется здесь, в Санкт-Петербурге. После Москвы я получил новое звание и перевод в 145-й пехотный Новочеркасский Императора Александра III полк. Разумеется, полк сейчас, как и вся дивизия, на театре боевых действий. Наше первое сражение произошло в Хушитае.

– Сражение при Шахе? Как же, читал, читал. Герои, как есть герои.

– Всё так, герои, но ещё и потому, что ценою своих жизней эти сотни убитых многому научили нас, оставшихся в живых. Теория, учения – ничто рядом с настоящим сражением. Это было в сентябре. Наш полк занял позицию на Двурогой сопке, у деревни Тай-хайши. Там мы были окружены японцами. До рассвета мы отбивали атаку за атакой. К чертям теорию, пробивались штыками, врукопашную. Это был подлинный ад! Только вообрази, кровь приливает к лицу, в висках стучит, во рту всё пересохло, а что впереди, неизвестно. Быть может, смерть. Временами становилось невообразимо страшно. Да-да, признаюсь – страшно.

– Это оттуда ранение? – спросил Пётр Иванович.

– Да, и ранение, и звание, и «Георгий», всё оттуда, – ответил Михаэль, указав на наградной крест Георгия четвёртой степени.

Немного помолчав, Михаэль сказал:

– Только там я понял, что, в сущности, о войне мы ничего не знали. Война страшна, хитра и непредсказуема. Многому, очень многому нам ещё предстоит научиться, многое узнать, ко многому привыкнуть. И важнее всего, чтобы эта первая в нашей практике война нас пощадила, не растоптала. Слишком много мы не знали и не хотели знать, и это сейчас нас губит. Поверь, мы не выиграем эту войну, там, на поле боя, это стало ясно совершенно. Сейчас стремиться нужно лишь к тому, чтобы потери наши не стали катастрофически велики. Более того, как бы жестоко это ни прозвучало, но я ощущаю эту войну как репетицию, тренировку перед чем-то по-настоящему глобальным. Дай бог, чтобы я ошибался!

В этот момент в кабинет вошла молодая женщина, неся на подносе чай. Черты лица её были слегка грубоваты, но привлекательны. Невысокого роста, пышногрудая, с непомерно утянутой корсетом «осиной» талией и узкими покатыми плечами, лёгкая и живая, она больше была похожа на бабочку или весеннюю пташку, нежели на земную женщину. На ней было надето шёлковое платье с расклешённой колоколообразной, похожей на бутон цветка юбкой. Платье её было отделано шитьём, по которому аплицированы чёрные стрекозы.

– Спасибо, Марта! – поблагодарил жену Михаэль. – По воскресеньям мы отпускаем прислугу и Марта сама справляется с домашней работой. Постоянно с нами остаётся только русская няня Натали.

– Отчего же не немка? – спросил Пётр Иванович.

– Родина Натали здесь, в России. Мы воспитываем её русской девочкой, хотя друг с другом и говорим по-немецки.

– Она так похожа на тебя, Михаэль.

– Ах, Петя, Натали – это вся наша жизнь. Мы почти десять лет ждали этого чуда, и вот, пять лет назад Господь наградил нас за терпение. Жаль лишь, что мало времени удаётся проводить с моими драгоценными девочками.

– Служба, – с горечью в голосе сказал Пётр Иванович. – Это твой долг! Долг офицера!

– Да, Петя, долг, но там, в Хушитае. А сегодня мне стыдно! Стыдно за себя, за эти погоны, за то, что я офицер! Ты можешь не поверить, но мне жаль, что там, в бою, я был только ранен, а не убит. В случае гибели я бы не проводил свой отпуск в Петербурге и не был бы вызван сегодня в особый гвардейский отряд для разгона демонстрантов.

И взявшись за голову, Михаэль добавил:

– Что это было такое, Петя? Что-то страшное, что-то непоправимое произошло, и мы этому не воспрепятствовали. Ах зачем, зачем я сегодня был в Петербурге? Зачем не отбыл раньше? Мне стыдно и страшно!

– Ты спрашиваешь, что это было? Это был бунт, Михаэль. Я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. То, что мы видели сегодня, действительно страшно, но поверь, не пресеки этот бунт сегодня, в самом его зародыше, дальнейшее стало бы страшнее. Тебе нечего стыдиться, ты поступил так, как велит долг! Конечно, подавление бунтовщиков может вызвать ряд нареканий в твой адрес в свете, но ты прежде всего офицер и выполняешь приказы. Более того, этот бунт произошёл в разгар войны, что справедливо можно счесть предательством национальных интересов. В сегодняшней ситуации государство просто обязано сделать всё возможное, чтобы обеспечить внутреннюю стабильность. Послушай, разве не императору ты присягал? Разве не клялся защищать Империю Российскую и монархию?

– Да, присягал! И клялся защищать! Но защищать от врага в бою при Шахе, а не стрелять безоружным в спины! – с горечью крикнул Михаэль, – О да, верность престолу ценится императором!

– Полно, Михаэль, полно! Едва ли сегодняшних бунтовщиков можно назвать безоружными. Послушай, я видел, как стреляли из толпы. Своими собственными глазами видел. Да, у большинства не было винтовок в руках, но безоружными от этого они не стали. Их оружие в другом, они разлагают общество, несут лживые ценности, подрывают страну изнутри. Россия всё это уже проходила. Дурной пример Великой французской революции, увы, заразителен и крепок. Поверь, пройдёт немного времени и истинные цели сегодняшнего происшествия откроются. И меня больше беспокоит вопрос как? Откуда? Кто за всем этим стоит?

– Петя, это были люди! Простые люди, пришедшие к царю с просьбами, мольбами. И требования их были оправданы. Ах, если бы можно было всё вернуть, всё изменить!

Михаэль, садясь в кресло, снова взялся за голову.

– Чтобы ты сделал тогда? – спросил Пётр, садясь рядом. – Пропустил? Дал свободу для дальнейших действий? Это, безусловно, благородно и великодушно, но поверь, в таком случае все эти люди пойдут к Зимнему с оружием в руках.

– Пойдут! – с горечью подхватил речь друга Михаэль. – Пойдут теперь! Непременно и очень скоро. Сегодняшняя кровь приведёт их. Пойми, Петя, эти люди – народ! Народ, без которого не может быть ни армии, ни царя, ни России. Я присягал России, а значит и всему русскому народу. И сегодня я обязан был защищать его, а не убивать. И то, что произошло, – это страшная трагедия! Непоправимая ошибка, которая грозит обернуться катастрофой.

– Нет, Михаэль, – спокойно возразил Пётр Иванович. – Катастрофы не будет! Теперь не будет! Я лучше знаю русский народ. Нельзя давать волю мужику русскому! Он, как дитя с хрустальной вазой, не знает, как с ней обращаться, разобьёт да и сам поранится. За волей последует анархия. Такую страну нужно держать в кулаке, в страхе если угодно. Как это делали Пётр Великий, Николай Павлович. Все либеральные реформы приводили к бедам. Ты же знаешь, как погиб дед нашего императора?

– Террористов среди этих несчастных не было! Я их не видел. Я видел расстрелянных людей в праздничных одеждах, держащих в руках иконы. И все эти несчастные, пришедшие за защитой, хотели жить. И все эти несчастные будут сниться мне по ночам. Ты говоришь, что знаешь русский народ лучше меня? Не спорю, я знаю меньше, но самое главное. Я знаю доброту русского народа, справедливость его и великодушие. Потому-то я принял российское подданство, потому принял веру православную, без сожаления оставив всю ту жестокость нравов, что так противна была мне в Германии.

Пётр хотел было что-то возразить другу, но Михаэль остановил его.

– Будет, Петя, мы уже вдоволь наспорились. Не для того мы сегодня встретились, чтобы провести этот, может быть, последний наш вечер, в ненужном споре, – сказал Михаэль, ласково похлопав друга по плечу. – Давай говорить о тебе! Скажи, откуда ты здесь? Я так рад тебя встретить снова! Где ты пропадал все эти годы? Неужели сидел затворником в своём имении?

– Можно сказать и так, – улыбнулся Пётр Иванович в ответ. – Но отчего последний вечер?

– Через два дня я отбываю на фронт. Но не будем возвращаться к этому, дабы не провести оставшуюся половину вечера в споре об этой войне. Пойдём лучше ужинать, расскажешь мне о супруге и детях, о делах в имении, мне всё интересно знать.

Пётр Иванович Сенявин не любил разговоров о службе и воспринимал их болезненно. О военной карьере, которой так славился весь его княжеский род, он мечтал ещё с малых лет, но несчастье, сделавшее его калекой уже в двадцать четыре года, разрушило все его мечты, заставив навечно поселиться в родовом имении и заниматься хозяйством, которое так не близко было его сердцу и душе. Зная об этом, Михаэль поспешил пресечь этот едва начавшийся разговор о русско-японской войне.