Среди Сосен

Пролог

Лиза родилась под знаком тревожного осеннего равноденствия, в городской квартире, пахнущей лавандовым освежителем и невысказанными претензиями. Ее мир с самого начала был выстроен по линейке: вакцинация по графику, развивающие круги по расписанию, правильное питание по методичке. Родители, Ольга и Сергей, были не тиранами, а архитекторами. Они проектировали идеальную жизнь, и Лиза была их главным, но почему-то вечно кривящимся чертежом, проектом.

Ее детство прошло в борьбе с лишними килограммами, которые, казалось, были единственной формой протеста, доступной ее телу. В то время как подруги щебетали о первых поцелуях, Лиза слушала монологи матери о калорийности творога. Ольга видела в дочери свое несовершенное отражение и пыталась его отполировать диетами, абонементами в спортзал и бесконечными комментариями: «Отвернись от булочной, Лизонька, а то поправишься», «Сидит же на тебе платье, как на корове седло». Любовь была условной, ее нужно было заслужить правильным выбором на тарелке и размером бикини.

Отец, Сергей, существовал в параллельной реальности, где главными были отчеты и курс доллара. Его участие сводилось к финансированию материнских проектов по «улучшению» дочери и редким, неловким фразам: «Держись, солнышко», – которую он говорил, глядя мимо нее в телефон.

Ее спасали два мира. Первый – бабушка Данаида, жившая в далеком Сосновске. Летние каникулы там были похожи на побег из тюрьмы строгого режима. В доме пахло настоящими пирогами, а не паровыми котлетами, а бабушка смотрела на нее не оценивающе, а восхищенно: «Внученька, какая же ты у меня пышка сочная! Нарисую-ка я тебя сегодня богиней плодородия!». Данаида была художницей, перфекционисткой до мозга костей, но ее порядок был не для показухи, а для души. Она учила Лизу видеть красоту в трещинах на асфальте и в отражении в луже. Именно она подарила Лизе первый альбом и краски, сказав: «Если мир пытается втиснуть тебя в рамки, нарисуй свой собственный, широкий, как твоя улыбка».

Второй мир – внутренний, нарисованный. Лиза уходила в него с головой. В ее блокнотах жили эльфы с пухлыми щеками и амазонки с мощными бедрами. Она была королевой этого нарисованного царства, где ее полнота была признаком царственной мощи, а не недостатком. Она рисовала и пела. Тихо, под шум воды в душе, заглушавший строгие голоса снаружи. Голос у нее был и правда хороший, глубокий, бархатный, но без школы он так и оставался диким, непокорным, как и она сама.

Школа стала полем битвы, где ее мягкость и любовь к фантазиям делали ее мишенью для насмешек. Ее дразнили «Пухляшкой» и «Сказочницей». Она научилась смеяться первой, опережая боль, прятать слезы за шаркающей походкой и громким, наигранно-беззаботным хохотом. Она отчаянно хотела нравиться, быть своей в компании худых, уверенных в себе девушек, и эта жажда внимания часто заводила ее в сомнительные истории, за которые потом приходилось краснеть перед родителями.

После школы был университет. По настоянию родителей – «что-то экономическое, надежное». Пары были пыткой. Цифры не хотели складываться в картину мира, они были такими же бездушными и строгими, как родительские принципы. Ее спасали скетчи на полях конспектов и участие в студенческом капустнике, где она впервые спела со сцены не в душе. Аплодисменты оглушили ее. В них был наркотик, которого ей так не хватало – признание, видимость, ощущение, что она существует не как чья-то ошибка, а как самодостаточное явление.

Именно там, на репетициях, она и встретила Его. Старшекурсника из «интересной» компании. Он казался воплощением свободы: пахнул сигаретами и дерзостью, смеялся над лекторами и говорил, что ее рисунки – это «дико аутентично». Он был темным зеркалом ее фантазий. Лиза, изголодавшаяся по простому человеческому, влюбилась с обреченностью мотылька. Ей казалось, что он видит ее настоящую, ту, что под слоем комплексов и родительских упреков.

Он видел в ней удобную зрительницу, доверчивую и благодарную. Их «роман» длился ровно три недели, пока Лиза не застала его в кофейне с той самой худой и уверенной сокурсницей, над которой они вместе смеялись. Его оправдание было простым и убийственным: «Лиза, ну ты же не всерьез? С тобой весело, но это просто прикол. Расслабься».

Это стало последней каплей. Всю боль, все унижение, всю накопленную за двадцать лет ярость она принесла домой. И на этот раз не замолчала.

Глава 1

– Двадцать лет! Двадцать лет я пытаюсь соответствовать вашим идеалам! Худеть, хорошо учиться, быть удобной! – Голос Лизы сорвался на визг, но она не могла остановиться. Воздух в гостиной был густым и тяжелым, как сироп. – А знаете, что мне сказал этот придурок? Что я – просто прикол! Веселая толстуха для развлечения! И знаете что? Он прав! Потому что вы меня так и воспитали – считать, что я должна заслуживать любовь улыбкой и послушанием, как собачка!

Ольга стояла у камина, бледная, с идеально поджатыми губами. Ее молчание было обиднее крика.

– Лиза, успокойся, – устало произнес Сергей, не отрываясь от экрана ноутбука. – И прекрати истерику. Все через это проходят.

– Через что? Через осознание, что твои же родители внушили тебе, что ты – брак? – Она схватила со стола хрустальную яблоко – премию отца с прошлой работы – и швырнула его на пол. Осколки с тихим, злым звоном разлетелись по паркету. – Я ненавижу эту жизнь! Ненавижу вашу чистую, вылизанную, бездушную квартиру! Ненавижу диеты! Ненавижу себя в этом мире!

– Вот и займись собой наконец! – взорвалась Ольга. – Вместо того чтобы рисовать своих уродцев и выть по каждому мальчишке! Посмотри на себя!

Лиза посмотрела. Она увидела в зеркале напротив заплаканное, опухшее лицо, растрепанные волосы, фигуру, не вписывающуюся в узкие рамки дизайнерского интерьера. И это отражение вдруг стало ей нестерпимо чужим.

– Я уезжаю, – тихо сказала она. Голос вдруг стал твердым и пустым.

– Куда? – фыркнула Ольга. – К этой своей богемной бабке? В свой злачный Сосновск? Прекрасно. Поживешь в нормальной обстановке, без моего присмотра. Посмотрим, как тебе понравится настоящая жизнь.

Сергей наконец поднял на нее глаза. В них не было ни злости, ни огорчения. Лишь досада от сорванного рабочего графика.

– Билет купишь? Деньги есть?

– Как-нибудь, – бросила она через плечо, уже запихивая в старый рюкзак альбомы, краски и немного вещей.

Дорога на автовокзал, шестичасовое путешествие на раздолбанном автобусе – все слилось в туманную полосу унижения и гнева. Она смотрела в заляпанное грязью стекло на унылые, голые поля и чувствовала, как внутри все застывает. Ей было двадцать, а казалось, что жизнь уже кончилась, так и не успев начаться.

Сосновск встретил ее точно так, как она помнила: низкое серое небо, давящее на крыши пятиэтажек-коробок, кривые скворечники балконов, запах угольной пыли и свежего хлеба из мини-пекарни. Автобус вывернул на центральную улицу, и Лиза увидела то, чего не замечала в детстве: убогий шик вывесок, облупленные фасады, стайки бабулек на лавочках, провожавших автобус одинаковыми, словно высушенными, лицами. Но в этой убогости была какая-то душа, недоступная ее стерильному родному городу. Здесь жизнь текла медленнее, и, возможно, здесь ее собственные недостатки не казались бы таким уж криминалом.

Дом бабушки Данаиды стоял на окраине, в самом конце улицы Мира. Девятиэтажка из силикатного кирпича, когда-то белого, а ныне грязно-серого. Лиза, волоча за собой рюкзак, поднялась на третий этаж. Дверь была та же – облупленный дерматин, почтовый ящик с заевшим замком.

Она глубоко вздохнула и нажала на звонок.

Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней кто-то поджидал. На пороге стояла бабушка Данаида. Такая же, как на фотографиях: седые волосы, уложенные в элегантную бабетту, пронзительные голубые глаза, стройная, почти худощавая фигура в простом, но изысканном синем платье.

– Внученька! – голос прозвучал нужными нотами – радостно, тепло. Но что-то было не так. Слишком громко. Слишком резко. Как будто кто-то включил запись на максимальную громкость. – Наконец-то! Я уже заждалась!

Она потянулась обнять Лизу, и та почувствовала знакомый запах духов – «Красная Москва». Но под ним витал другой, чужой запах – сладковатый, тяжелый, похожий на запах гари и старого вина.

– Заходи, заходи, красавица моя! Ох, и намучилась ты в дороге, я вижу!

Лиза позволила втянуть себя в квартиру. И вот тут диссонанс ударил ее по голове.

Она помнила бабушкин дом как музей. Идеальный порядок, каждая вещь на своем месте, вытертый до блеска паркет, книги, расставленные по алфавиту и росту. Бабушка терпеть не могла беспорядка.

Сейчас квартира была… чистой. Но в этой чистоте сквозила какая-то неряшливая поспешность. Ковер перед диваном лежал чуть криво. Занавески на окнах были разной длины. На полке с книгами между томами Достоевского и Булгакова был засунут глянцевый журнал про кроссворды. А в воздухе, под слоем освежителя с ароматом хвои, упрямо витал тот самый странный запах – пепла, дешевого портвейна и чего-то еще, химического, незнакомого.

– Иди, я тебе чайку налью, с дороги-то! – бабушка засуетилась, направляясь на кухню. Ее движения были порывистыми, угловатыми. Настоящая Данаида двигалась с плавной, почти кошачьей грацией. – Пирожков только не обещаю, я, знаешь, не очень готовлю сейчас. Суставы болят. Но варенье свое, вишневое, есть!

Лиза молча последовала за ней на кухню. Ее взгляд упал на мусорное ведро. Из-под крышки торчала смятая пачка от сигарет «Беломорканал». Бабушка курила? Никогда. Она ненавидела запах табака.

– Бабуль, ты что, куришь? – не удержалась Лиза.

Данаида замерла у плиты, на мгновение ее спина напряглась. Затем она обернулась с широкой, слишком безупречной улыбкой.

– Ой, внучка, это не мои! Это соседка, Анфиса Петровна, заходила, мы в дурачка резались. Она у нас курит, как паровоз. Все проветривала, видно, не до конца.

Ложь была настолько грубой и немотивированной, что Лиза лишь кивнула, делая вид, что поверила. Ей было не до того. Усталость накатывала тяжелой волной.

Они пили чай с удивительно вкусным вареньем. Бабушка говорила без умолку, расспрашивала, шутила. Но ее шутки были какими-то плоскими, банальными, а смех – громким и немножко истеричным. Настоящая Данаида говорила мало, но метко, а смеялась тихо, загадочно, прикрывая рот ладонью.

– Ладно, солнышко, тебе отдыхать надо, – наконец решила бабушка, забирая у Лизы пустую чашку. – Иди, располагайся в своей комнате. Все как было.

Комната Лизы действительно не изменилась. Тот же узкий диван, комод, стол у окна. Все было чисто прибрано, но на столе лежала незнакомая зажигалка в виде голой женщины, а под кроватью Лиза краем глаза заметила пустую бутылку из-под пива. Она снова списала это на «гостей». Усталость затуманивала сознание. Она не стала распаковывать вещи, просто скинула джинсы и рубашку и повалилась на диван. Пахло пылью и одиночеством. Последнее, о чем она подумала перед тем, как провалиться в сон, было: «Странная какая-то бабушка стала. Постарела, наверное».

Ей приснился кошмар.

Она стояла в той же комнате, но стены пульсировали, дышали, как живые. Дверь в коридор была закрыта, но из-под нее сочился густой, алый свет и доносились приглушенные голоса, смех, звон стекла. Ей стало страшно. Она подошла к двери и прильнула глазком к замочной скважине.