Глава 1. Дар и тень

В маленькой деревушке, затерянной среди бескрайних русских полей, пыль поднималась к небу от босых детских ног. И самым редким сокровищем здесь была не чья-то игрушка из города, а девочка Марра.

Она принадлежала к огромной, шумной и бедной семье, где дети росли, как сорная трава, – крепкие, выносливые и невидные. Но Марра была видна. Не потому, что громче всех кричала, а потому, что умела то, что не мог никто другой.

Тайна жила на старом, пахнущем сеном и яблоками чердаке дедушкиного дома. Именно там, под присмотром старика с глазами, ушедшими вглубь времен, собирался тесный круг избранных – несколько ребятишек из деревни, ее ближайшие друзья.

– Ну, давай же, Марра! – шептали они, затаив дыхание.

Девочка закрывала глаза. Она не произносила заклинаний, не делала резких движений. Это было похоже на глубокий вдох и такое же медленное, тотальное расслабление. Мир на мгновение уплывал, а потом, в легкой дымке, очертания ее тела начинали мягко и неспешно меняться. Скелет перестраивался, кожа покрывалась шелковистой белой шерстью, а глаза, и без того светлые, становились двумя кристально-голубыми осколками неба. Спустя несколько секунд на полу, среди разбросанных игрушек, сидела маленькая, изящная кошечка и доверчиво смотрела на них своими неземными глазами.

Дети ахали, просовывали пальцы в ее густую шерстку, и кошечка-Марра отвечала им тихим, ласковым мурлыканьем. Это было чудо. Их личное, деревенское чудо.

– Никто не должен знать, – строго говорила старшая из девочек, Катя, словно повторяя чей-то наказ. – Помните? Только мы.

Они помнили. Это была не просто игра в секрет. Это было правило, условие выживания. Родители Марры, вечно озабоченные хлебом насущным и пьянством отца, стыдились ее. Для них ее дар был не даром, а уродством, проклятием, еще одним знаком того, что их семья – не такая, как все. Взгляд матери, полный страха и раздражения, больно ранил девочку куда сильнее, чем любые насмешки.

Единственным пристанищем был дедушка. Он был стар, молчалив и, как шептались, «не в себе» после войны. Но именно он когда-то, найдя плачущую внучку в курятнике после очередного ее непроизвольного превращения от испуга, не отругал ее, а взял на колени и погладил по голове, уже человеческой.

– Это от меня, – хрипло прошептал он. – Редкая мутация. Как родимое пятно, только… живее. Наш маленький секрет, Марронька. Мир… он не для чудес. Он их боится.

И она понимала. Ее дар был одновременно и ее славой среди горстки друзей, и ее клеймом в глазах семьи. Он делал ее особенной и одинокой.

Все изменилось, когда ей исполнилось восемнадцать. Семья, словно сорвавшись с якоря, перебралась в Америку, в маленький, сонный городок где-то в штате Нью-Йорк. Здесь пахло не полынью и свежим хлебом, а бензином и газонами. Здесь были другие дети, с иными взглядами на жизнь и иными правилами.

Америка не стала спасением. Бедность переехала с ними, как застарелая болезнь. Родители стыдились ее теперь вдвойне – и за странность, и за акцент, и за то, что она не могла вписаться в гладкую жизнь американских подростков. Дар, когда-то бывший источником восторга, стал обузой. Превратиться здесь, в этом идеальном, чужом мире, где каждый куст был пострижен, а за порядком следили соседи, было немыслимо.

Она росла, как дикое растение в трещинах бетонного тротуара. Она научилась контролировать превращение лучше, страх и стресс стали ее злейшими врагами, которых она избегала с кошачьей осторожностью. Иногда, по ночам, выбравшись через окно на плоскую крышу гаража, она позволяла себе стать кошкой. Белой тенью она скользила по спящим улицам, слушала непривычные звуки, смотрела на огромные, яркие звезды, которых не видно было в большом городе. В эти моменты она была свободна. Но утром снова приходилось втискиваться в тесную кожу Марры-человека, Марры-изгоя.

Когда в семье случился окончательный разлад и ее просто перестали замечать, она собрала свои вещи в рюкзак. Она не плакала. Она смотрела на спящий городок в последний раз, а потом повернулась и пошла к шоссе, ловя попутки. Ее целью был Нью-Йорк. Огромный, безразличный, шумный мегаполис. Место, где, как ей казалось, может затеряться кто и что угодно. Даже девушка, умеющая становиться кошкой.

Она не знала тогда, что город не просто поглощает одинокие души. Иногда, очень редко, он дарит им встречу.

Глава 2. Хрустальная клетка

Нью-Йорк не просто поглотил её – он предложил ей сделку, от которой она, оглушённая годами одиночества, не смогла отказаться. Случайность, цепь совпадений и блеф привели её в приёмную комиссию одного из престижных медицинских колледжей Манхэттена. Её результаты тестов были хороши, но не блестящи. Однако в её глазах, в той самой тихой уверенности, что рождается от знания, что ты – иное, комиссия увидела «невероятный потенциал». Они приняли её, увидев в ней алмаз, который можно огранить.

Марра же увидела в этом шанс. Не на карьеру, не на богатство. Шанс найти оправдание своему дару. «Если я стану врачом, – думала она, пряча свои сияющие глаза в конспекты по биологии, – если я научусь лечить, спасать жизни… тогда моя странность обретёт смысл. Я буду не просто мутантом, а тем, кто использует свою уникальность во благо».

Но медицинский колледж – это не чердак в деревне. Это машина, работающая на стрессе, кофеине и бессонных ночах. Это мир, где всё должно быть предсказуемо, рационально и подчинено жёсткому расписанию.

Для Марры каждый день становился испытанием на прочность.

В прозекторской, где воздух был густ от формалина, её кошачье нутро сжималось в комок. Острые, неестественные запахи били в нос, заставляя кружиться голову. Однажды, склонившись над трупом, она вдруг ясно, с животной чёткостью, ощутила запах смерти – не химическим раствором, а так, как чувствуют его хищники. Руки задрожали, по спине побежали мурашки, и она с трудом сдержала позыв к превращению, выбежав из зала под недоуменные взгляды сокурсников.

Бессонные ночи за учебниками и в больнице выматывали её. Недостаток сна делал её контроль хрупким, как тонкий лёд. Однажды, засыпая лицом в учебнике по фармакологии, она почувствовала, как её пальцы начали неметь и слипаться. Она вскочила с криком, зажав руки подмышками.

Она не могла позволить себе близкой дружбы. Вечеринки, посиделки в кафе, совместные подготовки к экзаменам в общаге – всё это было для неё зоной повышенного риска. Её считали странной, нелюдимой, зазнайкой. Шёпот за спиной: «С ней что-то не так», – был куда страшнее любого экзамена.

Она не была неуспевающей. Она была неспособной вписаться в эту систему. Её разум, острый и цепкий, был в постоянной борьбе с её собственной сущностью. Пока другие студенты зубрили, она тратила силы на то, чтобы просто оставаться в человеческой форме. Её дар, который в детстве был источником радости, здесь стал её тюремщиком.

Отчисление пришло не в виде громкого скандала, а в виде безразличного электронного письма. «Неудовлетворительная успеваемость». «Неспособность соответствовать академическим требованиям».

Она не плакала, когда собирала вещи из своей каморки в общежитии. Она чувствовала лишь горькую иронию. Её выгнали не потому, что она была глупа. Её выгнали за то, что она была кошкой, пытавшейся играть по человеческим правилам в самом требовательном из человеческих миров.

Именно тогда, оставшись без крова, без денег и без иллюзий, она и открыла для себя единственный способ выжить. Свалка, где можно спрятать пакет с одеждой. Тёплые люки, где можно спать, свернувшись клубочком. И тихая, незаметная жизнь в тени гигантского города, который когда-то манил её блеском возможностей, но предложил ей роль, которую её природа сыграть не позволила. Эта история сделала её не просто бездомной – она сделала её изгоем дважды: сначала в мире людей, а теперь и в мире, который она для себя выбрала.