Эпиграф:

***

Благодарность — способность признать:

Я хотел именно этой грязи.

И в каждой шлюхе ласкать

Её неприкрытые связи.

И в каждом поэте блуждать

От хулиганства до веры,

Когда меня тянет блевать

Над унитазом белым,

И я, как в молитве над ним

Уснул в туалете бара.

И дух открывает дверь, —

Ему нужен мой бумажник.

Красиво и честно признать

Свои забродившие чувства,

И маркером кафель марать,

В сортире любви искусства.

Рилс 1. Тело здесь и сейчас.

Маленький член — не парься

«У тебя маленький член,

Не парься — у меня тоже»

Сказал мне кто-то, к паху руку клоня.

На обветренной нежной коже

Горели фиалковые глаза.

Я подумал, что очень люблю женщин,

И когда кто-то старается похожим на них стать,

Я возбуждаюсь от этого странного сходства,

И хочу… прямо на улице взять.

Эту чужую мечту, эту женщину я здесь вижу,

Как пошлую башню ржавую в лучах дня

Видят вечером главным символом Парижа,

И магия светит влюбленным, когда проливается тьма.

«Ты похож на мою первую любовь, милый», -

Повторила, сигарету в губах крутя,

И какая-то странная, грубая женская сила

Была в этом флирте, и нежно рука ждала.

«Я — поэт. И также себя построил

Из искусственных и силиконовых крыл,

Потому что поверил когда-то, настроил,

Что меня не полюбят лишь тем, кто я был».

Я сказал и пошел в тишину, и добавил:

«Но теперь надо мною иная темнеет звезда».

И огнями квартала серебряный город плавил

Её нежную грудь, где рождалась любовь и слеза

Тело помнит, пока разум молчит

Кажется, забыть легче,

Чем отпустить.

Одно требует времени,

Другое — милости.

И глядя на сигаретный ожог,

Мало кто скажет: «я не хотел бы изменить этого».

И видя шрам от зубов,

Ещё меньше людей не зайдутся брезгливостью.

И когда на скорости сто сорок

Ты срезаешь бетонный столб,

Появляется пару новых пятен на коже,

И ты бы хотел не садиться пьяным за руль.

Но забыть легче,

Чем отпустить.

И лишь тело помнит,

Пока разум молчит.

«Ни за что»

Пришел к другой — моложе и румяней,

И грудь её вздымается волной.

Но первый жар приветственных касаний

Проходит, будто в августе запой.

«Хочу найти для счастья человека»

— вдруг откровения завела со мной.

«Ты в отношениях?» — «Нет». — «А в чём помеха?»

«Я пробовала, только он не мой.

Мне на него ка будто было похуй.

Когда я возвращалася домой,

То думала, что мне совсем не плохо.

Но стоило ему узнать порой:

Где я была? — Спросить, ну хоть немного,

И вроде в этом ничего и нет…

Но я вдруг в мыслях отвечаю строго:

Иди ты нахуй, ёбаный лошпет».

И смех её, и мягкий, и румяный.

Мы - потные на белой простыне.

На тумбочке купюры, словно раны

Блестят оплатной красотой во мне.

«А я когда-то знаешь ведь, любила».

Я прерываю быстро — «дай ещё».

И после в дым из айкоса-кадила,

«Вот ты любила, а скажи — за что?»

«Да ни за что, а просто так, в порыве…

Хотелось мне всё быть ему родной:

Готовить, шить, и чтоб меня хвалили…

Мы не стеснялись нас… ты всё? Постой…

И заходи ещё! Оставь хороший отзыв».

Улыбка наготы. И женская рука.

И твой едва услышанный в ней отзвук,

О, Ангелина, тайна и судьба.

Съемная однушка прошлого

Иногда она вспоминала бывшего, когда советовала что-то или после жаркой ночи.

А я советовал ей отпустить прошлое, как окурок, пламенем сточенный.

Она отучила меня курить.

Я сам… но, пожалуй, её хитрости.

Я брожу по нашей старой квартире, в том же районе центра - съемная дешевая однушка.

И гляжу на её раскиданные вещи, на бутылку вина, блевотину на подушке.

Кривые заплаты стенных панелей, которые мы клеили когда-то, уже выцветают,

И не удивительно — всё растворяется под солнцем.

Когда я пил и боялся публиковать стихи — она поддерживала и любила.

Но когда смелость взять своё — победила,

Когда ночи без сна и сотни страниц полетели в интернет,

Когда прошел актерские курсы и записался на бокс, когда родилась сила…

«Я тебя боюсь». «Ты должен оставить это».

Открываю пустой холодильник.

Жизнь продолжается. Вот и кот у меня на коленях мурчит — помнит.

И она в психушке после попытки… а на столе цветы от кого-то,

Но я не задаю лишних вопросов.

Я решил помочь — и это так просто.

Хотя всё уже в прошлом.

Спаси, Господи, и эти бедра

Белые стены монастыря.

И под ними прекрасные девы

На фоне пруда, фотографируя себя,

Смеются и клонятся, в платьях белых.

И бедра их, загорелые, как плоды,

Гладкие, взывающие к глубоко живому,

У меня вызывают сладкие спазмы любви,

Будто запах мокрой листвы или высокие горы…

И обрыв, где спускается ниже спины…

И когда чуть расставят в этих игрищах ноги.

Вот краснеют листья от этой осенней игры,

И под ругань подруг рябина плоды уронит.

Здесь когда-то в черных одеждах монах

Прогонял от пруда в летний зной молодых послушниц,

И запомнили стены, тот ласковый страх,

Перед женской природой, греховной стужи.

Да, я дарю стихи. И чё?

Я дарю стихи шлюхе.

Она себя так назвала

И мне стало больно,

Будто от оплеухи.

Пергамент и чернила.

Выводил буквы пером покраси́вее

Одной темной ночью.

И, знаете, в них что-то скрыто.

Она закончила институт на художницу.

И после траха, запыхавшись на диване,

Я сказал: «Покажи свои работы»,

И увидел стыд в глазах эскортницы.

И она отложила электронную сигарету,

И мягко, как кошка пошла.

И пока я смотрел на прекрасные картины,

Она сидела рядом обнаженная

Вся в татуировках,

И застывшая, точно луна.

Я бы смотрел на её портреты всю жизнь.

«Рисую друзей, кто меня вдохновляют».

Но час уже заканчивался,

И она позволила мне задержаться бесплатно,

Чтобы трахнуть её повторно.

А может — чтобы трахнуть меня самой.

«Ты у меня первый поэт».

И когда я поторопился, она улыбнулась:

«Я считаю главное кайфануть».

И в тот раз звёзды обрушились ей на спину,

А я забыл о времени и поэзии вовсе.

А она… кажется, только на миг,

Тоже о чём-то забыла.

Но когда я уходил, она вспомнила,

И обиделась на меня

За то, что этот миг кончился.

За то, что я кончил.

И в следующий раз я принес ей грустные стихи,

А она была отстраненной,

И я почувствовал — мне лучше уйти.

Но подарил их перед уходом.

И…

Ангелина

В темную ночь заходя не спеша,

Каждый раз думал: «темнее нельзя»,

Каждый раз новой являлась она,

Пламенем мрака горели глаза.

Много она повидала в миру,

Будто хрусталь на застольном пиру

Ярко блестит красотой, и чиста…

Красная язва на теле Христа.

Красная язва помады — бокал.

Губ отпечаток любовь загадал.

Губ отпечаток во тьме — это я,

В тёмную ночь догорает душа.

Ах, Ангелина, обманчивый взор:

Взгляд повелительный, будто укор.

Прелести тела — теченье река,

Быстро и смело собой увлекла.

Почему я?

Между нами трудовые связи,

Но внутри всё — холод или секс.

Мы с тобой насмотренные в грязи,

Будто свиньи или сомелье.

Любишь ты сосать, как любят водку,

Я — лизать и трахать всё что есть.

И в одну пропащенскую лодку

Нас судьба сажает — на ковчег.

Кто из нас любил и не калечил?

Кто тяжёлой пыткой не страдал?