Глава 1. Новость

Вы знаете, что такое абсолютное одиночество?

Это такое угнетающее состояние, когда никого нет рядом, и никому до тебя нет дела. Ты словно находишься в непроницаемом мыльном пузыре, из которого не можешь выбраться, и всегда один на один со своей жизнью. Ты сам по себе, но это не то, чего ты хочешь.

Мне хорошо знакомо это чувство. Среди двухсот воспитанников детского дома я была совершенно одинокой. Я ощущала это всеми органами чувств: в запахе сбежавшего молока, сочившегося из столовой; в грубой, невкусной пище; в жестких вафельных полотенцах; в незвучании слова «мама» и в грустных детских глазах.

Конечно, с этим чувством здесь знакома не только я.

Несколько месяцев назад во время перемены я зашла в туалет и увидела девочку из соседнего класса. Она тоже росла в детском доме, но была на несколько лет младше меня, и я не помнила ее имени. Встав на цыпочки и оперевшись длинными, тонкими руками на раковину, девочка неуклюже целовала свое отражение в зеркале и шепотом повторяла: «Ты красивая, ты очень красивая!»

Я в смущении тут же вышла оттуда.

Если бы я застала целующуюся парочку, то, наверное, была бы в меньшем смятении. Но мне стало по-настоящему неловко от того, что я подслушала ее, хотя позже я поняла, почему она так делала. Никто ведь не говорит ей, что она красивая, добрая, прилежная; никто не обнимает, не смотрит на нее с нежностью, не спрашивает, что было интересного на уроках…

Даже воспитатели редко хвалят нас за хорошее поведение или спортивные достижения, чтобы не выделять кого-то из воспитанников, не проявлять к ним излишнюю чувствительность. Они делают это не из малодушия или душевной черствости, а для того, чтобы все остальные не чувствовали себя еще более несчастными и никому не нужными.

Но как иначе могут чувствовать себя дети, от которых отказались родители?! Мы всю жизнь живем с горьким чувством, что в нашей жизни чего-то не хватает: чего-то значительного, возможно, самого главного, ведь именно в детстве мы все учимся любить. А любовь к другим (и даже к самим себе) берет начало в нашей первой привязанности к родителям.

У детдомовцев все по-другому, мы не похожи на остальных. Все, что у нас есть – это мы сами. Некоторые, как я, смирились с этим, научились полагаться на себя, и только старшие воспитанники объединялись в компании, чтобы показать свою жестокость и власть.

Даже те, кто никогда не был в детском доме, могут представить уклад здешней жизни. Все наши дни строго регламентированы и неотличимо похожи один на другой. В шесть утра воспитанники просыпаются, заправляют одинаковые узкие кровати и, обгоняя друг друга, бегут к умывальникам. Затем они натягивают поношенную одежду и спускаются в спортзал на зарядку и перекличку.

После скучных упражнений, повторяющихся в одном и том же порядке, и заунывных патриотических песен под фонограмму всех ждет завтрак в общей столовой – неизменно невкусная каша, серый хлеб, липкий маргарин, яйцо и светлый чай.

Для таких, как я, кто с рождения живет в детском доме, такая еда кажется нормальной – другой мы не знаем. А те, кто раньше жил с родителями или вернулся сюда из приемной семьи, с трудом к ней привыкают. Такие дети медленно, с неприязнью ковыряются в холодной каше или слипшихся макаронах, как будто от этого еда станет вкуснее или хотя бы терпимее.

Наверное, для персонала еда готовится отдельно – никто из взрослых не смог бы есть то, что каждый день едим мы, воспитанники.

Правда, был у нас один шутник, рыжеволосый Лешка Егорцев. Иногда он заходил в столовую подчеркнуто медленным, широким шагом, как бы рисуясь. Одетый в майку, брюки и «шарф» из вафельного полотенца, глубоко засунув длинные веснушчатые руки в карманы, Лешка останавливался посреди столовой и, глядя в окно, будто любуясь красивым пейзажем, небрежно требовал подать ему на завтрак горячий сэндвич с ветчиной и сыром, яйцо всмятку, шоколадный капкейк и кофе со сливками. Вся столовая буквально взрывалась от хохота.

Персонал, конечно же, не оставался в долгу. Самой находчивой была уборщица, которую все называли «странная тетя Галя». Ее иногда заставали в комнате, где играли самые младшие. Там она брала на руки какого-нибудь ребенка, прижимала его к груди и плавно покачивала из стороны в сторону, словно баюкала. Возможно, в этом она находила поддержку и утешение, хотя почти никто не понимал, зачем она это делает.

Когда хохот становился тише, и можно было расслышать чей-то голос, тетя Галя неторопливо вставала из-за стола, расправляла подол своего длинного темного фартука и спрашивала у «синьора», где он желает кушать свой завтрак – на террасе или в малой столовой.

Лешка смеривал ее долгим, пронизывающим взглядом, как нерадивую служанку, и обычно выбирал свой вариант. На этом представление заканчивалось, раздавались редкие, застенчивые аплодисменты, но улыбки еще долго играли на молодых и на старых лицах.

Да, без таких, как Лешка, жизнь в детском доме была бы трудновыносимой.

После завтрака начинались уроки. Нет, нас не забирал школьный автобус, как показывают в американских фильмах, и мы в любую погоду угрюмой толпой шли в общеобразовательную школу, а во второй половине дня с легким сердцем возвращались обратно.

Воспитанники побаивались учителей и одноклассников, которые росли в семьях. Рядом с ними мы чувствовали себя нелепыми, жалкими оборвышами и редко отвечали в классе. Даже зная правильный ответ, детдомовцы чаще всего отмалчивались или дерзили из упрямства. Но как правило воспитанники к урокам не готовились – это было в порядке вещей.

– Мне ни к чему ваша химия, я буду бизнесменом! – вызывающе бубнил рослый Гришка Катаев, исподлобья глядя на учителя.

– А математику будущему предпринимателю тоже знать не обязательно? – парировал учитель, заглянув в классный журнал. – Я смотрю, у Вас одни тройки…

Гришка молчал, опустив взгляд в пол. Ему было стыдно признаться, что он совсем запустил химию и догнать остальных ему уже не по силам.

– Вы думаете, что естественные науки бесполезны и начальные знания не пригодятся вам в жизни? – обратившись ко всему классу, спросил учитель, заложив руки за спину. – Если так, то вы все ошибаетесь, – здесь он выдержал эффектную паузу, а затем продолжил: – Химия – это не набор скучных, громоздких формул. Это наука о том, как из одного или нескольких веществ в определенных условиях можно получить что-то новое. Она вдохновляет нас на творчество, заставляет верить в чудеса! Звучит невероятно, но один и тот же химический состав в разной концентрации может иметь нетождественные свойства. Даже банальное снотворное может быть опасным для жизни и здоровья человека, если принять его слишком много. Как не навредить себе или другим? Как извлечь из таблеток и порошков пользу?! Всему этому учит нас химия.

Пока учитель искусно мотивировал класс изучать его предмет, мне в голову пришла одна мысль. Люди, как химические элементы, взаимодействуют друг с другом. Общение с некоторыми из них обогащает нашу жизнь, помогает нам раскрыться и стать лучше. Но есть и такие, которые «окисляют» нас, убивают самые ценные и полезные свойства и в результате приводят к разрушению…

Увы, «человеческую химию» не изучают в школе, и невозможно узнать заранее, как сложится взаимодействие с тем или иным человеком, что оно принесет. Эту сложную науку в той или иной степени можно познать только эмпирически, и для этого человеку дана целая жизнь.

После уроков и легкого полдника воспитанники обычно собираются в общей комнате на первом этаже, где каждый находит занятие по интересам. Старшие играют в подкидного дурака или в мафию; многие смотрят телевизор; несколько человек рисуют, усевшись в кружок, а угловатые девочки-подростки, выстроившись в две шеренги, хором поют: «Мало половин, мало, мало половин» [1] и пританцовывают, подражая подчеркнуто плавным, манерным движениям исполнительницы.

Я же до ужина уходила в библиотеку – только в компании с книгами я не чувствовала одиночества. Мне нравился этот молчаливый книжный приют с въевшимся запахом времени и серо-черной пыли. Тишина там была совсем особая: глубокая, вязкая, насквозь пропитанная человеческой мудростью, и я могла немного отдохнуть от школьной суеты, а также ото всех остальных – другие воспитанники редко сюда заглядывали, а если и заходили, то вовсе не за книгами.

В отличие от них я «глотала» все без разбора: романы, рассказы, биографии, поэзию, приключения, детективы, пытаясь представить ту «настоящую жизнь», которая терпеливо ждала нас за воротами детского дома. Все, что мне было известно о ней, я выудила из книг.

А если мне не хотелось читать, я смотрела в окно. С третьего этажа мне было отлично видно весь двор: высокий железный турник; старые скрипучие качели; короткую, вросшую в землю горку; маленькую песочницу; колючий кустарник и заросшие пыреем клумбы у крыльца.

Я любила наблюдать за малышами, игравшими в снежки или в «горячую картошку» в зависимости от времени года. Но больше всего мне нравились «веселые старты», которые воспитатели и волонтеры устраивали для них в погожие деньки.

Я, как заядлая фанатка, с трибуны следила за ходом соревнований и болела за все команды сразу. А когда на улице никого не было, я мечтала о самых простых и заурядных вещах, которые хочется иметь, только когда их нет.

К счастью, даже в жизни детдомовцев иногда случается что-то хорошее.

Как-то утром меня вызвали в кабинет директора. Когда я услышала об этом, у меня вспотели ладони, но выбора не было – пришлось идти.

«Бывают хорошие дни, бывают плохие», – подбадривала я саму себя, выходя из столовой и стараясь не обращать внимания на ухмылки других воспитанников, частенько получающих нагоняй от заведующей за драки, плохие оценки или распитие спиртных напитков.

Меня еще ни разу не вызывали в кабинет директора, и я шла по коридору, перебирая в голове все, что случилось накануне, и тщетно пытаясь понять, что я сделала не так.

Лидия Ивановна (заведующая детским домом) встретила меня холодной покровительственной улыбкой и велела сесть за стол, стоящий под прямым углом к ее длинному рабочему столу, заваленному всевозможными папками и документами. Она почему-то избегала смотреть воспитанникам прямо в глаза и сразу надевала затемненные очки, когда кто-то из них к ней входил.

Я села на стул и тоже попыталась улыбнуться.

«Неприятности лучше встречать с улыбкой», – подумала я.

– Вот что, Анжела, – строго начала Лидия Ивановна, сложив руки перед собой, – хочу сообщить тебе приятную новость. Одна женщина – немолодая, но и нестарая – без вредных привычек, со средним, но вполне удовлетворительным достатком хочет взять тебя на попечение. Ей больше сорока пяти лет, у нее нет своих детей, но она хочет о ком-то заботиться, – заведующая сделала паузу и выразительно посмотрела на меня. – Конечно, одинокие женщины «под пятьдесят» берут детей себе в утешение, но разве ее желание иметь семью не похвально?!

Я кивнула. Наверное, это было так.

– Если хочешь знать мое мнение, то детям, которые появились у родителей в зрелом возрасте, даже больше повезло. До тридцати лет мамы и папы отчасти еще сами дети и не осознают свою ответственность в полной мере… Гм! Скажу тебе прямо, к нам нечасто обращаются за детьми старше десяти лет, но тебе улыбнулась Удача, и я очень рада, что такой шанс выпал именно тебе! Если ты согласишься, у тебя будет своя комната, красивые новые вещи и взрослый человек рядом. – Лидия Ивановна снова улыбнулась. – Ты ведь хочешь уйти из детского дома?

– Да, наверное, – неуверенно пробормотала я, пытаясь осознать это невероятное известие – первое по-настоящему значимое событие в моей жизни.

К сожалению, до этого дня ни одна женщина с заплаканными глазами из тех, что приходили знакомиться с детьми, не останавливала на мне свой взгляд (как будто я была невидимкой). Никто меня не замечал, никому я не нравилась. Возможно потому, что я была грустной, нелюдимой девочкой, листавшей в углу книжки с картинками, пока другие ребята строили башни из кубиков или играли со взрослыми в дочки-матери…

Время шло, но в моей жизни ничего не менялось, и вскоре я смирилась с тем, что до поступления в техникум буду жить здесь, в детском доме.

Признаюсь, новость о попечительстве меня обрадовала и озадачила одновременно. Я не ждала от жизни ничего хорошего, поэтому не могла с уверенностью сказать, хочу я уйти или нет. Перемены пугали меня, но все же перспектива иметь свою комнату, книги, одежду, которую до меня никто не носил, была сказочно заманчивой… Еще я подумала о том, как было бы здорово завести близких друзей, и неуверенно улыбнулась, представив, что буду проводить больше времени с людьми, а не с книгами.

– Вот и хорошо! – одобрительно кивнула Лидия Ивановна, принявшая мою робкую улыбку за согласие. – На этой неделе она придет познакомиться с тобой лично, и я надеюсь, вы с ней найдете общий язык. Конечно, мы делаем для воспитанников все, что в наших силах – и даже больше! Но возможности у нас весьма ограничены, – здесь Лидия Ивановна тяжело вздохнула. – Кроме того, вас слишком много, и мы не можем уделить достаточно внимания всем и каждому.

Пока заведующая размышляла о тяготах управления детским домом, меня занимали совсем другие мысли. Я пыталась представить себе мою попечительницу, личную комнату, новую жизнь…

– Возможно, здесь, в детском доме, мы слишком заботимся о питании, здоровье и досуге наших воспитанников и недостаточно готовим вас к тому, с чем вы столкнетесь за этими стенами, – наконец изрекла Лидия Ивановна после затянувшегося молчания, – но как вообще можно подготовиться к жизни?! Рано или поздно она каждого погнет и поломает – ничем ее не умилостивишь…

Я не знала, что ответить на такое мрачное пророчество, и она продолжила: