Кот Шрёдингера.

Часть 1. Интервью.

Игра началась.

– Я нашёл его! Он согласился дать интервью!

– О чём речь?

– Я нашёл автора романа « На Краю»!

Главред устало вздохнул:

– Послушай, за последние три месяца мы уже нашли пять или шесть авторов и даже двум выплатили гонорар за интервью.

– Ты знаешь сайт nakrau.com? Я раз сто заходил на него. Сайт зарегистрирован на И. Г. это легко найти, но мне – да и, наверное, никому другому – в голову не могло прийти, что «Эм Горд» и «И.Г.» – одно и то же лицо.

Главред усмехнулся – иронично, снисходительно.

– Мы туда уже писали, безуспешно. Тебе что, всётаки ответил?

– Да, он ответил. Но не с почты contact@nakrau.com, а в мессенджере.

Улыбка с лица главреда никуда не делась, но в глазах появился некоторый интерес.

– Хорошо, рассказывай. Только без сочных красок, как ты это любишь, а сухо и по существу. Пять минут у тебя есть.

Главред умел обламывать – на то он и главред. Но это был не тот случай, чтобы играть по его правилам. В этот раз я был абсолютно уверен: я нашёл автора романа, который никто не читал, но о котором все говорят последние пять месяцев. Ажиотаж не спадает, а только растёт с каждым днём, и похоже, в скором времени превратится во всеобщую истерию и помешательство.

– Нет, без «сочных красок» не буду… Захочешь узнать – позовёшь, а не захочешь – тогда я… – не зная, как продолжить, понял, что лучше так и оставить, на многоточии.

Повернулся и вышел. Интересно, какое у него сейчас лицо?

Вдруг, как будто кто-то дёрнул, я обернулся.

Он смотрел задумчиво и устало.

– А когда позовёшь, приготовь бутылку «Monkey Shoulder»

Кажется я облажался. Теперь точно не позовёт… из принципа.

«…игра началась…» – голоса?

* * *

Глава 1. Синдром «трапециевидной мышцы».

Пока ехал домой, прокручивая в голове разговор с главредом, заныло под лопаткой – тягуче, от шеи к плечу.

Дома нашёл таблетку пенталгина и запил «Блэк Вельветом». Немного виски осталось на дне – на полглотка не хватит, только поперхнуться. Решительно опрокинул остатки в стакан, выпил и завалился в постель.

Лужа разлилась от края до края тротуара. На дереве, раскинувшем ветви над водой, сидела кошка. Я разбежался, перепрыгнул лужу, но в тот же миг она спрыгнула мне на шею… Истошное «мя-я-я-у!» – и мой собственный вопль от боли…

Это был сон. А боль осталась. Шея, плечо, лопатка, даже ухо – всё горело.

Мя-я-я-у! – разрывало мозг.

Боль была постоянной, но всякое движение усиливало боль в сто крат. Я не мог сдержаться и орал матом. Встать с кровати не получилось – сполз, кое-как поднялся с колен и поплелся на кухню. На часах было начало первого. Нашел последний пенталгин, проглотил, на сей раз запил водой.

Лёг. Скрючившись, нашёл позу «зю», в которой и замер.

Долго так лежать не смог. Попробовал иначе – снова ультрафиолетовая вспышка, выжигающая мозг. Со стоном, матерясь и чертыхаясь, сполз с кровати. Собрал все подушки, обложился ими в кресле. Рукой, которой ещё кое-как получалось двигать, нацепил наушники включил Шумана… потом Брамса, Чайковского, Шопена…

Под утро стало немного легче. Боль не ушла, но я смог двигаться.

Дождавшись семи часов, запустил стиралку, пропылесосил, вытер пыль, соорудил завтрак. От нечего делать открыл ноут, пролистал ленты, почту… закрыл… дополз до кровати, принял позу эмбриона и забылся в полусне.

К вечеру боль вернулась с новой силой. Снова бессонная ночь. В пять утра полез в аптечку – пенталгин кончился. Был аспирин. Выпил сразу две таблетки. Эффект был такой, будто кто-то взял и вывернул громкость на минимум.

Боль осталась, но – «С этой болью нужно жить…»

Это сказал не я! – Опять голоса?

Я бы сказал: «С этой болью можно жить», – но я услышал именно «нужно»… «можно» или «нужно»?– не до того, чтобы размышлять об этом. Дошёл до кровати, упал и тут же заснул.

* * *

Звонок. На экране: «Главред».

– Приезжай в Dead Poets, бутылку Monkey Shoulder не поставлю, но парой коктейлей угощу, будут девочки.

– Не могу…

– Ты не один?

– Один! Господи, один! Я здесь с кошкой умираю!

– Какой на фиг, кошкой? Ты кошку завёл?

– Отстань ради Бога!

– Что случилось?

– У меня боль в шее, плече, лопатке при любом движении. Адская. Раскалывается голова…

– Я еду к тебе.

–Не надо…

Конечно, он приехал и начал строить из себя доктора (как-никак, за плечами три курса мединститута)…

– Где болит? А как болит? Говоришь, даже в ухе?

– Вот, я знал, что так и будет! Ты бы ещё стетоскоп достал! Дышите – не дышите! Готов поспорить, ты его с собой таскаешь!

Главред был типичным бэкпереком и не расставался со своим рюкзаком. Даже когда был облечён в английскую тройку —своеобразный шарм.

Он ничего не ответил на мой выпад и потянулся к рюкзаку. Сейчас точно достанет стетоскоп. Но вместо стетоскопа из рюкзака появилась бутылка Monkey Shoulder, сыр, нарезка хамона, виноград… и шприц с коробкой ампул!

– Тааак! – сказал главред, хлопнув себя по коленям. Эта привычка выдавала в нём крайнее возбуждение, радостное предвкушение развлечений на свою, и часто на мою, жопу…

– Я не буду ширяться!

– У тебя есть выбор: красная или синяя таблетка… Ладно, не так. У тебя есть выбор: выслушать мой диагноз, получить укол в задницу, после этого выпить, закусить – или дальше продолжать жить с этой болью.

У главреда был талант манипулировать людьми, при этом давая им иллюзию свободы выбора.

– Хорошо, давай твой диагноз, а там решим.

– У тебя синдром «трапециевидной мышцы». Вещь по-своему совершенно замечательная.

Медицинские догматы считают, что, так как эта мышца выполняет много различных функций и часто перегружается, она является самым частым источником болей в нашем теле.

Прикольно, что боль в трапециевидной мышце не ограничивается собственно областью мышцы. Она может вызывать боль в ухе, глазах, зубах, быть причиной головной боли. И все эти боли ощущаются не как отдающие из спины в голову или зубы, а как вполне самостоятельные – зубная или головная боль.

В общем, трапециевидная мышца ещё та штучка!

Модные альтернативщики от медицины считают, что боль в трапециевидной мышце запускается некими триггерами. Есть такие «перцы» – Тревелл и Симонс, так вот, они утверждают, что триггерные точки трапециевидной мышцы, по сути дела, являются предохранителями: они включают боль, когда ты находишься на пределе физической или психической перегрузки.

То есть мышца спасает тебя от инфаркта или не даёт слететь с катушек.

Главред поражал эрудицией – причём не только в медицинской области, что было объяснимо. Он мог интересно рассказать о пауке-волке и его необычном способе охоты, объяснить, что такое комбинаторика, предел или логарифм с физической точки зрения, провести экскурсию в Третьяковке. Он мог удивить.

– То есть ты хочешь сказать, что эта мука мне во благо?!

– Не я, а Тревелл и Симонс…

– Ну, я с этими «перцами» не знаком, они для меня не авторитет… а что в ампулах?

– Название тебе ничего не скажет. Советское копеечное средство, которое тебе продадут в любой аптеке без рецепта. Один укол в задницу и через пятнадцать-двадцать минут ты забудешь о Тревелле, Симонсе и прочей херне, и мы сможем начать куда более приятную беседу в компании Monkey Shoulder.

Я заголил ягодицу:

– Хорошо, коли!

– Мог бы не красоваться голой жопой, пока я всё не подготовил. Кстати, укол болезненный, раствор вводить нужно медленно, смотри не возбудись!

– Шутник хренов! – буркнул в ответ, чувствуя, как краснею.

* * *

– Перед тем как рассказать про трапециевидную мышцу, ты сказал, что у меня есть выбор: продолжить жить с этой болью или… А вот как бы ты сказал – «с этой болью можно жить» или «с этой болью нужно жить»?

Он задумался и пристально посмотрел на меня.

– Очень давно я слышал эту фразу. Это имеет отношение к «На Краю»? Где ты это услышал?

– Я не уверен, что «услышал». Сегодня, когда мучился от боли, выпил таблетку аспирина и стало легче. Тогда и «услышал»: «С этой болью нужно жить». Это не было похоже на мою мысль или фразу, сказанную в забытьи. Я бы так не сказал – это «прозвучало» извне.

С минуту он молчал. Не зная, чем себя занять, суетливо перекладывал что-то в рюкзаке.

Наконец взял бутылку и, откупоривая её, заговорил:

«– После сессии второго курса у меня была практика в Кащенко. В мою смену привезли мальчишку с порезанными руками. Он раздавил гранёный стакан голыми руками. Это не было похоже на попытку самоубийства, так вены не режут, но нормальные люди… хотя какие «люди»? ребёнок— ему от силы было пятнадцать-шестнадцать лет, руками стаканы не давят. Поэтому его и привезли в Кащенко.

Я вытаскивал осколки, зашивал глубокие порезы. Обезболивающего ему, кажется, не делали – но он сидел смирно. Только когда я полез за самым глубоким осколком, заметил: рука у него мелко дрожит, сам бледный, на лбу испарина.

– Больно? – спросил, лишь бычто-то сказать, хотя вопрос был идиотский.

А он улыбнулся. Представляешь? Бледный, губы кривятся, но он улыбается.

«С этой болью можно жить… или… с этой болью нужно жить…» – ответил он, выделив слово «нужно», но невозможно было понять: то ли он спрашивает, то ли, подумав, находит более точную формулировку. И смотрит прямо в глаза. Знаешь, каково это?

– С этой болью нужно жить, – согласился я, опустил глаза и сосредоточился на работе…»

Главред замолчал. Он забыл даже о стакане виски. Было непонятно: то ли это всё, что он хотел сказать, то ли будет продолжение. Наконец он сделал глоток – и поперхнулся…

– А что было дальше?

– С чего ты решил, что что-то было дальше?

– Не хочешь рассказывать, ну и ладно! Только и так видно, что «было»…

Мы замолчали. Главред задумчиво наклонял стакан и следил, как маслянистые капли сползают по стенкам. Посиделки с главредом были хороши тем, что мы могли просто сидеть и молчать.

– Ты когда с ним встречаешься? – спросил главред.

Я тоже думал о предстоящей встрече с Эм Горд.

– Завтра, в семь вечера, в «Марриотте» на Тверской.

– Хорошо, в редакцию можешь не приходить, иди на встречу, и будь осторожен.

– Что значит «осторожен»?

– Я думаю, это не ты его нашёл, а он тебя… и возможно меня… боюсь, нас втягивают в какую-то игру.

– «игру»?… Слушай, это уже перебор. Помнишь наш разговор в пятницу? Так вот, выйдя от тебя, я отчётливо услышал, как кто-то сказал «игра началась»…

– Глюки. Спишем на твою трапециевидную. Ночую у тебя, утром сделаю еще укол.

* * *

Глава 2. Marriott.

«Marriott» переименовали в «Сафмар» – несуразное название. Впрочем, интерьер остался прежним.

Я прошёл в гардероб, разделся, посмотрел на свои забрызганные ботинки… Бутблэкер сидел на прежнем месте. Отдать тысячу рублей за чистку было не жалко – оно того стоило.

Всякий раз, наведываясь сюда, я не отказывал себе в удовольствии. Садился на высокий стул и следил за его работой. Вот он наносит на ботинок слой крема, тщательно втирает. А потом, невероятно быстро орудуя сразу двумя щётками, полирует кожу до зеркального блеска.

До назначенного часа оставалось минут пятнадцать-двадцать. В принципе, можно успеть… или не успеть… буду нервничать и не получу обычного удовольствия. Зашёл в туалет и протёр обувь сначала влажной, а потом сухой салфеткой – вот и весь ритуал.

Вернулся в холл. Там, где я хотел бы сесть, кто-то был, уже собрался идти в другой конец холла, как раздался звонок:

– Подходите.

Я не успел спросить «куда?»

– Вы на меня смотрите.

Он сидел ко мне спиной – а я действительно смотрел на него.

* * *

Не отрываясь от своего блокнота, он произнёс:

– Присаживайтесь.

– Спасибо, что согласились…

– Извините, что прерываю, но мне нужна одна минута, чтобы внести ясность в возможные будущие отношения.

Снял часы и положил перед собой:

– Вы можете задавать любые вопросы. Отвечу на них я или нет – не так важно. Важно, чтобы вы меня заинтересовали. Если у вас это получится, я, в свою очередь, буду задавать вопросы вам. Можете делать запись на диктофон, но – никаких снимков. Нашу беседу используйте как угодно, по вашему усмотрению. Если состоится следующая встреча, то только после того, как вы предоставите мне распечатку этой беседы. В свою очередь, этот материал я буду использовать, как захочу, по своему усмотрению. И последнее – гонорар за интервью меня не интересует. Теперь попробуйте задать небанальный вопрос. Если вы меня разочаруете, встреча на этом закончится.

Похоже, он действительно уложился в шестьдесят секунд. А я был в ступоре, язык прилип к нёбу. Все мои вопросы-заготовки как раз и были теми самыми «банальными вопросами». Лихорадочно пытался придумать «небанальный» вопрос. А он молчал, что-то писал или рисовал в блокноте, по-прежнему не глядя на меня.

Что меня так взбесило? Собственная глупость или его демонстративное безразличие? – как будто меня тут нет. Как будто я не человек, а пустое место! Как будто функция! Он отымел меня как мальчишку и для полноты картины, ему не хватало только затянуться сигаретой.

Я не буду играть по его правилам. Наплевать, назло задам самый что ни на есть банальный вопрос. Первое, что пришло в голову: «Вы курите?» или: «Я могу предложить вам что-нибудь выпить?»…

И тут взгляд упал на его кроссовки, или тенниски, или кеды. Трудно было понять, что это такое. Грязная, заляпанная, в нескольких местах порванная и дырявая обувь— но при этом на удивление крепкая.

Странным образом они удачно гармонировали с его безупречно-изысканным, кэжуал стилем. Носки с вычурным рисунком «индийский огурец», тёмно-бордовые джинсы, вызывающе-розовый лонгслив с принтом «Duffer of St. George»… и драные грязные тенниски. Я пялился на них, забыв про всё.

Каждая деталь гардероба была не случайна – и эти тенниски были надеты им намеренно. Я понял: вопрос должен быть именно о них, оставалось его сформулировать.

– Не мучайтесь, будем считать, что вы задали вопрос. Конечно, я надел их для того, чтобы они стали предметом нашей беседы.

Он что, читает мысли? Он ведь ни разу не взглянул на меня – как он понял?

А он, будто специально сделав секундную паузу, продолжил:

– Вы замечали, как одежда меняет наше поведение? Одежда заставляет подстраиваться под себя. С обувью – другое дело. Если вы нашли ботинки, в которых вам удобно, то со временем ботинки подстраиваются под вас, через пару лет они становятся с вами одним целым.

Беда лишь в том, что век обуви нынче краток – от силы год-два. Редко случается обзавестись парой, которая остаётся с тобой дольше. Этим кедам уже пять лет. У меня с ними особые отношения. Они помогают мне сконцентрироваться и удержать то, что во мне является мной. Не уверен, что выразился достаточно понятно…

– Закажите чай с облепихой, – неожиданно он прервал сам себя, – и в этот момент за моей спиной появился официант.

– Раньше у них здесь был вкусный чай… Вы читали «На Краю»?

– Только начал, прочитал несколько глав.

– Можете сказать, от скольки лиц идёт повествование?

– Не уверен… Сначала кажется, что повествование идёт от первого лица, то есть от автора, но потом автор не то чтобы исчезает, а как бы становится одним из персонажей. Потом появляется ещё кто-то, и этот кто-то тоже расслаивается, множится – все ведут свою линию рассказа, словно музыкальные темы, которые переплетаются между собой…

Он на миг оторвал взгляд от блокнота и взглянул на меня.

– Да, вы уловили. Постоянно идёт расслоение. И это не только в романе – это постоянно происходит со мной. Не только со мной, а со всякой личностью… Кстати, мне не нравится термин «роман».

– А как бы вы это назвали?

– Сюитой. Вы сами услышали – там есть музыка. Это более всего похоже на фортепианную сюиту Шумана.

– Вы про «Карнавал»?

– Да…

В этот момент мне стало не по себе… Я невольно схватился за шею: мучаясь дома от боли, я слушал именно «Карнавал» Шумана. Слишком! Слишком много совпадений, иррационального… Он, не отрываясь и не глядя на меня, что-то пишет или рисует. Ни дать ни взять – реинкарнация Вия.

После его «да» снова нависла тишина – такая, что я слышал безостановочное чирканье в блокноте.

* * *

– Вы знаете, что значит «эффект наблюдателя»? – неожиданно спросил он.

– Это что-то из квантовой физики? «Кот Шрёдингера – жив или мёртв?» Слышал, но никогда не вникал.

– Когда говорят про «эффект наблюдателя», почему-то ассоциируют это только с квантовой физикой. На самом деле это то, что постоянно присутствует вокруг нас и имеет непосредственное отношение к роману. Термин «сюита» слишком вычурен, элитарен… пусть будет «роман».

В романе нет имён. Почти нет. На это есть несколько причин. Одна, которая на поверхности: я не хотел бы, чтобы кто-то узнал себя в героях, понял бы, кто скрывается за псевдонимом Эм Горд. Другая – возможно, более весомая: я, напротив, хотел дать читателю возможность узнать себя и отождествить с любым из персонажей, более того – почувствовать себя автором-соучастником сюжета.

В первых строках романа есть фраза: «Здесь и сейчас есть сторонний наблюдатель». В роли наблюдателя выступаю я, в роли наблюдателя выступают герои, в роли наблюдателя оказывается читатель…

Так вот, «эффект наблюдателя» говорит о том, что наблюдатель влияет на суперпозицию объекта – кот Шрёдингера оказывается либо жив, либо мёртв. Так же наблюдатель влияет на поведение объекта – в квантовой физике под объектом понимают частицы. В жизни мы с вами и есть те самые частицы, за которыми кто-то постоянно наблюдает.

Замечали: когда смотришь на человека – не просто так, а пристально, с какой-то мыслью о нём, – то человек это чувствует. Он отрывается от чтения, смотрит в вашу сторону, но вы успеваете отвести взгляд. А что будет, если не отвести взгляд? Что будет, если вы продолжите смотреть друг на друга?

– Вы поэтому не смотрите на меня?

– Наконец-то интересный вопрос! Думаю, для первой встречи достаточно.

– На прощанье…

Он перевернул несколько страниц блокнота и повернул его ко мне.

– На обратной стороне этого листа что-то написано?

Бумага была не очень плотная, и было видно: на обратной стороне есть какая-то надпись.

– Да, там что-то написано.

– Прочтите!

Он перевернул лист, и я прочёл: «Здесь ничего не написано!»

Он вырвал страницу, свернул пополам и протянул мне.

– Возьмите. Жду распечатку этой беседы.

* * *

Глава 3. Райские птички.

Он ушёл. Я сидел как оглушённый. Подошёл официант, и я заказал виски.

Интервью получилось… Какое? Да никакое. Оно совсем не получилось!

Я не получил ответа ни на один вопрос. Все заготовки, хитрые ходы, провокации – теперь это виделось примитивным и банальным.

Я впервые усомнился в себе. Для чего всё это? Я всегда писал на потребу дня – уловить тренд, тему, которая сейчас интересна. У меня это получалось.

Вот и сейчас – ажиотаж вокруг этого романа. Вся московская и питерская тусовка только о нём и говорит.

Главный вопрос – кто автор? Как он выглядит? Почему тираж – всего тысяча экземпляров? Почему такая цена? Сотни вопросов. На которые я вряд ли получу ответ.

Он будет говорить только о том, о чём захочет. Но вот вопрос: зачем? Ради чего? Что он хочет получить от этого интервью, от своего романа?