Часть I: Резонанс

Глава 1: Наблюдатель

Комната ретроспекции располагалась в дальнем крыле модуля «Гамма», там, где коридоры сужались и потолки опускались до некомфортных двух метров. Лена Рох знала эту часть станции лучше, чем собственную каюту – за шесть лет работы в проекте «Янус» она провела здесь тысячи часов, наблюдая за людьми, которые чувствовали то, чего ещё не существовало.

Она остановилась у двери с матовым стеклом. За ним угадывался силуэт – неподвижный, склонённый над чем-то. Юн Мэй. Двадцать восемь лет, лаборант, ретроград с индексом 7,4 по шкале Вейдта. Одна из девятнадцати активных субъектов исследования.

Субъектов, – поправила себя Лена. Не «пациентов». Не «жертв». Терминология имела значение. Она формировала мышление, а мышление определяло результаты.

Лена коснулась сенсора, и дверь отъехала в сторону с тихим шипением пневматики.

Комната была невелика – четыре на пять метров, стены обшиты звукопоглощающими панелями серо-голубого оттенка. Единственным источником света служила полоса под потолком, имитирующая рассеянный дневной свет. Никаких окон, никаких экранов, никаких отвлекающих факторов. Только стол, два кресла и девушка, которая не подняла головы при появлении Лены.

Юн Мэй сидела, обхватив себя руками, и смотрела на планшет перед собой. На экране застыл кадр видеозаписи: группа людей в тёмной одежде, белые цветы, что-то вроде урны на постаменте. Похороны.

– Доктор Рох, – произнесла Юн Мэй, не отрывая взгляда от экрана. Её голос был ровным, почти безразличным. – Вы раньше обычного.

– На семь минут. – Лена прошла к свободному креслу, но не села. – Как продвигается сверка?

– Медленно.

Лена достала из кармана халата собственный планшет и открыла файл с эмоциональным дневником Юн Мэй за последние три месяца. Столбцы данных: дата, время, интенсивность по десятибалльной шкале, качественное описание, физиологические маркеры. Всё чисто, всё систематизировано, всё абсолютно бесполезно для понимания того, что происходит в голове этой девушки.

– Запись от четырнадцатого марта, – сказала Лена. – «Острое горе, 8,2 балла. Ощущение невосполнимой потери. Физические проявления: слёзы, тремор рук, затруднённое дыхание. Продолжительность: сорок семь минут». Это то, что ты сейчас сверяешь?

Юн Мэй кивнула.

– Мама умерла восемнадцатого марта. Четыре дня спустя.

Лена присела на край кресла, сохраняя дистанцию. Профессиональную, необходимую, правильную дистанцию.

– Расскажи мне, что ты чувствовала четырнадцатого. Своими словами, не формулировками из дневника.

Юн Мэй наконец подняла глаза. Тёмные, азиатский разрез, чуть припухшие веки. Она была красива той особенной красотой людей, рождённых в невесомости – тонкие кости, удлинённые пропорции, кожа с лёгким сероватым оттенком от недостатка ультрафиолета.

– Я проснулась и поняла, что мамы больше нет, – сказала она просто. – Не «скоро не будет». Не «может не стать». Её уже не было. Для меня.

– Но она была жива.

– Да. Ещё четыре дня.

Лена записала в планшет: «Субъект описывает ретрокаузальное переживание как свершившийся факт, а не предчувствие. Темпоральная инверсия восприятия».

– Ты пыталась связаться с ней?

– Нет.

– Почему?

Юн Мэй отвела взгляд.

– Вы знаете почему, доктор Рох. Все знают почему.

Да, Лена знала. Ограничение ретрокаузальности – фундаментальный принцип, который они изучали шесть лет, но так и не смогли обойти. Ретроград не может передать информацию о будущем тому, кто способен на неё повлиять. Любая попытка наталкивается на стену: афазия, амнезия, потеря сознания. Мозг защищает вселенную от парадокса – или вселенная защищает себя через мозг. Философы спорили о формулировке, физики – о механизме. Результат был один: молчание.

– И всё же, – Лена наклонилась чуть вперёд, – ты могла позвонить просто так. Поговорить. Сказать, что любишь её.

– Я так и сделала. – Юн Мэй снова посмотрела на экран с похоронами. – Не чтобы предупредить. Просто чтобы услышать её голос ещё раз. Она сказала, что гордится мной. Что рада, что я там, наверху, далеко от всего этого.

– От всего этого?

– От Земли.

Лена помолчала, обрабатывая информацию. Мать Юн Мэй умерла в Шанхае – одном из немногих городов, сохранивших относительную стабильность после Фрагментации. Рак поджелудочной, диагностированный слишком поздно. Ничего мистического, никакой связи с ретрокаузальностью. Просто смерть, одна из миллионов.

И всё же её дочь за четыре дня почувствовала пустоту, которую эта смерть оставит.

– Юн Мэй, – сказала Лена, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, – я хочу понять кое-что. Не как исследователь – как… – она запнулась, подбирая слово, – как человек, которому предстоит работать с тобой ещё долго.

Девушка чуть склонила голову набок. Жест ожидания.

– Как ты это выдерживаешь?

Вопрос повис в воздухе комнаты ретроспекции, впитываясь в звукопоглощающие панели. Лена почти пожалела, что задала его – слишком личный, слишком непрофессиональный, слишком похожий на то, что спрашивают священники или психотерапевты, а не нейрофизики с докторской степенью Оксфорда.

Юн Мэй улыбнулась. Странная улыбка – без тепла, без горечи, без чего-либо, что Лена могла бы однозначно интерпретировать.

– Я не выдерживаю, – сказала она. – Я просто продолжаю.

Коридор модуля «Бета» был залит резким белым светом – здесь располагались основные лаборатории проекта «Янус», и освещение настраивалось на максимальную чёткость восприятия. Лена шла к своему кабинету, проигрывая в голове разговор с Юн Мэй.

«Я не выдерживаю. Я просто продолжаю».

Что это значило? Смирение? Отрицание? Особый вид принятия, недоступный тем, кто не носил в себе тень будущего?

За шесть лет работы Лена провела интервью с сотнями ретроградов. Изучила их мозговую активность, картировала нейронные паттерны, каталогизировала эмоциональные состояния. Она знала о них всё, что можно было измерить и записать. И не понимала ровным счётом ничего.

Это злило. Лена не любила не понимать.

Дверь кабинета открылась по биометрии, и она замерла на пороге. В её кресле, развернувшись к панорамному экрану, сидел Маркус Вейдт.

– Доктор Рох. – Он обернулся с улыбкой, которая всегда казалась Лене чуть слишком отрепетированной. – Я позволил себе подождать вас здесь. Надеюсь, вы не против.

Лена прошла внутрь, не показывая раздражения. Вейдт – директор проекта, глава научного совета станции, человек, от которого зависело финансирование и сама возможность их работы. Если он хотел сидеть в её кресле – он имел на это право. Формально.

– Чем могу помочь, директор?

– Маркус. – Он встал, освобождая место. – Мы работаем вместе шесть лет, Лена. По-моему, мы заслужили право называть друг друга по имени.

Ему было пятьдесят девять, но выглядел он на десять лет старше. Невесомость консервировала тела, но не спасала от бессонницы и груза решений. Седые волосы, коротко стриженные, морщины в углах глаз, вечно ссутуленные плечи. И взгляд – острый, цепкий, видящий слишком многое.

– Маркус. – Лена села в своё кресло, но разворачивать его к экрану не стала. – Вы пришли обсудить отчёт по корреляциям?

– Нет. Хотя и это тоже – корреляции впечатляют. Сто пятьдесят шесть совпадений из восьмисот сорока семи записей за три года. Почти восемнадцать процентов.

– Восемнадцать и четыре десятых.

– Точность – ваша сильная сторона. – Вейдт прислонился к стене, скрестив руки на груди. – Именно поэтому я здесь.

Лена ждала. Она научилась этому у самого Вейдта – молчать, давая собеседнику заполнять паузы. Люди не выносят тишины. Они говорят лишнее, раскрываются, теряют контроль.

Вейдт, разумеется, этим трюком не пользовался. Он сам его изобрёл.

– Как прошла сессия с Юн Мэй? – спросил он.

– Продуктивно. Она завершила сверку эмоционального дневника с событиями марта.

– Смерть матери.

– Да.

– И как она?

Лена нахмурилась.

– В каком смысле?

– В человеческом. – Вейдт чуть улыбнулся. – Я знаю, что вы предпочитаете держать дистанцию, Лена. Это правильно, это профессионально. Но иногда полезно видеть за данными людей.

– Я вижу людей.

– Вы видите субъектов исследования.

Это было несправедливо. Или справедливо – Лена не могла решить. Она действительно старалась не привязываться к ретроградам. Статистика была безжалостной: двенадцать и четыре десятых процента из них кончали с собой в течение пяти лет после трансформации. Каждый восьмой. Привязываться означало терять снова и снова.

– Юн Мэй справляется, – сказала она наконец. – По её собственным словам – «не выдерживает, но продолжает».

Вейдт медленно кивнул.

– Это хорошая формулировка. Точная. – Он помолчал. – Вы когда-нибудь задумывались, Лена, каково это – чувствовать будущее?

– Я нейрофизик. Я думаю об этом каждый день.

– Думаете – да. Но представляете?

Лена откинулась в кресле. Разговор сворачивал куда-то, куда она не хотела идти.

– К чему вы ведёте, Маркус?

– К эксперименту. – Он отошёл от стены и начал медленно расхаживать по кабинету, разглядывая корешки бумажных книг на полке. Редкость, роскошь – настоящая бумага с Земли. – Вы читали последний отчёт по протоколу «Янус-7»?

– Экспериментальная индукция. Контролируемое облучение с целью…

– С целью создания ретроградов. – Вейдт повернулся к ней. – Да. Мы близки к тому, чтобы сделать процесс воспроизводимым.

Лена почувствовала, как что-то холодное шевельнулось в груди. Она знала об этом направлении исследований – трудно было не знать, работая в проекте. Но одно дело – теоретические модели, и совсем другое – «близки к воспроизводимости».

– Вероятность успешной трансформации? – спросила она.

– Один к двенадцати тысячам при естественном облучении. Один к восьмистам при контролируемом протоколе.

– Всё ещё очень низко.

– Но достаточно для статистически значимой выборки. – Вейдт остановился напротив неё. – Нам нужны добровольцы, Лена. Учёные, которые понимают теорию, могут документировать собственные переживания, анализировать их изнутри.

Она поняла раньше, чем он договорил. Конечно поняла – она же была хороша в паттернах.

– Вы предлагаете мне участие в эксперименте.

– Я предлагаю вам возможность. – Вейдт присел на край стола, глядя на неё сверху вниз. – Вы – лучший специалист по нейрофизиологии ретроградов на станции. Возможно, в мире. Кто, если не вы?

– Риски…

– Минимальны. Один к восьмистам – это ноль целых одна десятая процента вероятности трансформации. В девятисот девяноста девяти случаях из тысячи вы просто получите дозу радиации в пределах допустимого годового лимита.

– А в одном случае я стану ретроградом.

– Да.

Лена молчала, обрабатывая информацию. Один к восьмистам. Ничтожный шанс. И всё же – он существовал. Она могла стать одной из тех, кого изучала годами. Могла оказаться по другую сторону стекла.

– Зачем вам это? – спросила она. – Почему именно я?

Вейдт улыбнулся той своей улыбкой, которая ничего не значила.

– Потому что вы умеете смотреть. – Он постучал пальцем по виску. – Ретрограды чувствуют, но не анализируют. Большинство из них – обычные люди, которые оказались в необычной ситуации. Они не понимают, что с ними происходит, и не могут объяснить нам. А вы – сможете.

– Если трансформация произойдёт.

– Если произойдёт – да. – Он наклонился ближе. – Подумайте об этом, Лена. Вы всю жизнь изучали сознание, квантовые эффекты в нейронах, границы восприятия. И всегда – снаружи, через приборы и опросники. Один шанс из восьмисот – и вы узнаете изнутри.

Это было манипуляцией. Лена видела это ясно, как видела всё, что делал Вейдт. Он играл на её любопытстве, на её профессиональной гордости, на том глубоком зуде непонимания, который мучил её после каждой сессии с ретроградами.

И это работало.

– Мне нужно время, – сказала она.

– Конечно. – Вейдт встал и направился к двери. – Решение должно быть добровольным. Полностью добровольным, без давления. Я просто хотел, чтобы вы знали о возможности.

У двери он обернулся.

– Один вопрос, Лена. Что бы вы хотели узнать о своём будущем? Если бы могли?

Она не ответила. Она не знала ответа.

Вейдт кивнул, словно молчание само по себе было ответом, и вышел.

Оранжерея модуля «Эта» пахла влажной землёй и чем-то цитрусовым – грейпфрутовые деревья зацвели на неделю раньше графика. Томаш Рох стоял по колено в переплетении гидропонных трубок, пытаясь найти источник утечки, когда услышал шаги жены.

– Я думал, ты до восьми в лаборатории.

– Освободилась раньше.

Он выпрямился, отряхивая руки. Сорок четыре года, крепкий, с начинающей седеть щетиной, которую он постоянно забывал брить. Руки в мелких царапинах от работы с оборудованием – Томаш предпочитал механику электронике, вещи, которые можно потрогать и починить.

Лена стояла на пороге оранжереи, не входя внутрь. Её белый лабораторный халат казался неуместным среди зелени, как снег посреди лета.

– Что-то случилось? – спросил Томаш.

– Нет. – Она помолчала. – Да. Не знаю.

Он знал эту интонацию. Что-то её грызло, но она ещё не готова была говорить об этом вслух. За тринадцать лет брака он научился ждать.

– Ужин в семь? – спросил он.

– Да. – Она всё ещё не двигалась с места. – Томаш, можно я спрошу кое-что странное?

– Странные вопросы – моя специальность. – Он улыбнулся, вытирая руки тряпкой. – Особенно от тебя.

– Если бы ты мог знать что-то о своём будущем – что-то одно – что бы ты выбрал?

Томаш нахмурился. Вопрос был не из их обычного репертуара. Лена редко говорила о работе дома – разграничение, которое она установила ещё в первый год их совместной жизни. «Когда я прихожу домой, я хочу быть твоей женой, а не нейрофизиком».

– Это связано с проектом?

– В каком-то смысле.

Он отложил тряпку и подошёл ближе, остановившись в метре от неё. Не прикасаясь – Лена не любила, когда к ней прикасались, пока она думала.

– Я бы хотел знать, что ты состаришься рядом со мной, – сказал он просто. – И что мы оба будем достаточно здоровы, чтобы ворчать на молодёжь.

Лена слабо улыбнулась.

– Это не один факт, это целый сценарий.

– Тогда переформулирую. – Он склонил голову, глядя на неё с тем выражением, которое она до сих пор не могла полностью расшифровать – смесь нежности и беспокойства. – Я хотел бы знать, что ты будешь счастлива. Всё остальное – детали.

Она отвела взгляд, уставившись на переплетение ветвей грейпфрутового дерева.

– Вейдт предложил мне участие в эксперименте, – сказала она внезапно. – Протокол «Янус-7». Контролируемое облучение.

Томаш замер. Потом очень медленно спросил:

– С какой целью?

– Индукция ретрокаузального состояния.

– Ты хочешь сказать… – Он сглотнул. – Они пытаются превратить людей в ретроградов?

– Пытаются понять механизм. Мне предложили стать добровольцем.

Тишина длилась несколько секунд – достаточно, чтобы Лена услышала тихое гудение вентиляционной системы и далёкий плеск воды в гидропонике.

– Нет, – сказал Томаш.

– Что?

– Нет. Не делай этого.

Лена наконец посмотрела на него. Его лицо изменилось – мягкость исчезла, сменившись чем-то жёстким, незнакомым.

– Томаш, вероятность трансформации – один к восьмистам. Это…

– Один шанс из восьмисот. – Он шагнул к ней. – Лена, ты знаешь, что я инженер. Ты знаешь, как я отношусь к вероятностям. Один к восьмистам – это достаточно, чтобы принимать меры предосторожности. Это достаточно, чтобы проверять оборудование. Это недопустимый риск.

– Ты драматизируешь.

– Я думаю. – Он провёл рукой по волосам – жест, который выдавал волнение. – Лена, я видел ретроградов. Не в твоей лаборатории – здесь, в коридорах. Они… – он осёкся, подбирая слова, – они как будто уже не совсем здесь. Смотрят сквозь тебя. Плачут без причины. Двенадцать процентов из них…

– Я знаю статистику лучше тебя.

– И это не останавливает тебя?

Лена скрестила руки на груди – защитный жест, который она осознавала, но не могла контролировать.

– Это даёт мне понимание рисков. Я принимаю информированное решение.

– Ты ещё не приняла решение.

– Нет. Но я рассматриваю.

Томаш отступил на шаг. Потом на другой. Он смотрел на неё так, словно впервые видел.

– Почему? – спросил он тихо. – Зачем тебе это? У тебя есть работа, которую ты любишь. Есть… – он запнулся, – есть я. Зачем рисковать?

«Потому что я хочу понять», – подумала Лена, но не сказала.

«Потому что шесть лет я смотрю на них и не могу даже представить, каково это – чувствовать будущее».

«Потому что Юн Мэй сказала "я не выдерживаю, я просто продолжаю", и я не знаю, что это значит».

Вместо этого она произнесла:

– Мне нужно время подумать.

– Думай. – Томаш повернулся к своим трубкам. – Но знай: если ты пойдёшь на это – я не смогу просто смотреть. Я не смогу наблюдать, как ты… – он не договорил.

Лена постояла ещё несколько секунд, глядя ему в спину. Потом развернулась и ушла.