Часть I: Паттерн

Глава 1. Сорок тысяч

Счётчик на панели показывал 39 999.

Рут Эверетт смотрела на эту цифру дольше, чем следовало. Пять секунд. Десять. Достаточно, чтобы осознать: следующий просмотр будет юбилейным. Сорок тысяч чужих смертей за пятнадцать лет работы. Если разделить на рабочие дни – примерно семь-восемь в день, что соответствовало норме для свидетеля класса А-3. Если разделить на общее количество дней – чуть больше семи смертей в сутки, включая выходные, праздники, тот отпуск в Корнуолле, когда она пыталась научиться не думать о работе и провалилась на третий день.

Сорок тысяч. Население небольшого города. Стадион, заполненный дважды. Достаточно людей, чтобы заселить космическую станцию или основать колонию на Марсе, если бы кто-то ещё верил в такие проекты.

Все они умерли. И Рут видела каждую смерть.

Она отвернулась от счётчика и потянулась к чашке кофе. Кофе давно остыл – она налила его два часа назад, перед предыдущим просмотром, и забыла выпить. Привычка, оставшаяся с первых лет работы: держать что-то в руках, чтобы руки не дрожали. Теперь они не дрожали, но кофе она всё равно наливала.

Просмотровый зал Бюро Танатологии располагался на третьем подземном этаже бывшего здания Скотланд-Ярда. Когда-то здесь допрашивали преступников; теперь здесь допрашивали мёртвых. Рут находила в этом определённую иронию – из тех, что лучше не озвучивать вслух, потому что коллеги либо не поймут шутку, либо поймут слишком хорошо.

Зал был невелик: шесть метров на четыре, потолок низкий, стены покрыты звукопоглощающим материалом цвета мокрого асфальта. Один стол, одно кресло, один экран. Бюро экономило на интерьере, но не на оборудовании: проекционная система стоила больше, чем годовой бюджет среднего хосписа, и позволяла реконструировать визуальные образы умирающего с точностью до семидесяти трёх процентов. Эмоции – шестьдесят процентов. Мысли – сорок пять, но кто вообще понимает чужие мысли, даже реконструированные?

Рут сделала глоток холодного кофе, поморщилась и поставила чашку обратно. На экране мерцал стандартный интерфейс: имя субъекта, дата смерти, причина, локация, продолжительность записи. Семь минут – стандартный буфер системы Кларити-7. Четыреста двадцать секунд последнего сознательного опыта, сжатые в файл размером с короткометражный фильм.

Элинор Мэй Хоуп, 78 лет. Инсульт. Хоспис Святого Варфоломея, Восточный Лондон. Запись: 6 минут 47 секунд.

Мирная смерть. Рут научилась определять это по метаданным ещё до просмотра: продолжительность близка к максимуму (значит, угасание было постепенным), локация – хоспис (значит, смерть ожидаемая), возраст – за семьдесят (значит, биологически оправданная, если такое понятие вообще применимо к смерти). Худшие записи – короткие, внезапные, молодые. Автокатастрофы. Теракты. Те случаи, когда буфер не успевает заполниться, и последние семь минут жизни превращаются в семнадцать секунд ужаса.

Элинор Мэй Хоуп умирала правильно – если смерть вообще может быть правильной.

Рут коснулась сенсора запуска.

Первые тридцать секунд всегда самые дезориентирующие. Система калибрует восприятие, подстраивая проекцию под визуальную кору наблюдателя. Рут видела размытые пятна света – окно хосписа, мягкий зимний полдень, – потом контуры обрели резкость, и она оказалась внутри.

Не буквально, конечно. Технология Кларити не переносила сознание; она реконструировала образы из нейронной активности умирающего мозга, превращая электрические импульсы в картинку, которую мог интерпретировать живой наблюдатель. Рут оставалась собой – сидела в кресле, чувствовала холод кондиционированного воздуха, слышала тихий гул вентиляции. Но её зрительная кора теперь обрабатывала чужие данные, и часть её сознания находилась там, в палате хосписа, в последних минутах Элинор Мэй Хоуп.

Палата была светлой. Цветы на тумбочке – искусственные, но качественные, из тех, что невозможно отличить от настоящих, пока не попробуешь понюхать. Кровать у окна. За окном – серо-оранжевое небо Лондона, привычное после Великого Компромисса, когда стратосферные аэрозоли стабилизировали климат ценой закатов цвета ржавчины.

Элинор смотрела на потолок. Её поле зрения сузилось – периферия темнела, как виньетка на старой фотографии, – но центр оставался чётким. Трещина в штукатурке. Она выглядела как река на карте, с притоками и дельтой, и Рут поняла, что Элинор думала именно об этом: о реках, о картах, о путешествии, которое они с мужем планировали в шестьдесят третьем году, но так и не совершили, потому что Мартин заболел, а потом уже было некогда, а потом было поздно.

Мысли просачивались сквозь образы – не словами, скорее ощущениями, окрашенными в эмоциональные тона. Сожаление, но мягкое, давно выдохшееся. Принятие. Усталость, которая была не неприятной, а почти уютной, как желание лечь спать после очень длинного дня.

Дверь открылась. Элинор повернула голову – медленно, с усилием, которое Рут ощущала как отголосок чужой слабости. Двое: женщина лет пятидесяти, седеющая, в мятом джемпере, и мужчина чуть моложе, похожий на неё достаточно, чтобы быть братом. Дети. Рут видела их не так, как видела Элинор – образы накладывались, сдвигались во времени, и лицо дочери на мгновение стало лицом пятилетней девочки с разбитой коленкой, а потом – подростка, спорящей из-за комендантского часа, а потом – невесты в белом платье, которое было слишком дорогим, но Элинор всё равно не возражала.

Память умирающего работала не линейно. Она выхватывала моменты, склеивала их, наслаивала. Рут научилась читать эти палимпсесты, находить в них смысл – профессиональный навык, который невозможно объяснить тому, кто никогда не был внутри чужой смерти.

Дочь – её звали Маргарет, Мэгги, – взяла мать за руку. Тепло чужих пальцев было ярким, почти болезненным на фоне общего онемения тела. Элинор думала: «Тёплые. Она всегда была такой. Огонёк». И ещё: «Не плачь, милая. Всё хорошо. Я знаю, куда иду».

Последнее было не совсем мыслью – скорее убеждением, глубоким и спокойным, укоренённым где-то под поверхностью сознания. Элинор верила. Во что именно – система не могла реконструировать с достаточной точностью; религиозные образы размывались, становились абстрактными. Свет. Тепло. Присутствие. Этого хватало.

Сын – Дэвид – стоял чуть в стороне. Элинор смотрела на него и думала о том, как он похож на отца. Не внешне – Мартин был невысоким и рано полысел, – а в манере держаться, в том, как хмурился, когда не знал, что сказать. Дэвид не знал, что сказать. Он открыл рот, закрыл. Потом просто сказал:

– Мам.

Одно слово. Рут видела, как оно прошло сквозь угасающее сознание Элинор, развернулось в целую жизнь: первый шаг, первое слово («мама», конечно, не «папа», и Мартин тогда немного расстроился, но не по-настоящему), первый день в школе, и все годы после, и то воскресенье, когда Дэвид позвонил и сказал, что переезжает в Эдинбург, и Элинор поняла, что её дети выросли окончательно, и это было правильно, но больно, как потеря молочного зуба: необходимая и всё равно кровоточащая.

– Всё хорошо, – сказала Элинор. Или хотела сказать; её губы едва двигались, и Рут не была уверена, услышали ли дети. – Внуки…

Мэгги кивнула:

– Джейми получил стипендию. Полную. Я хотела тебе сказать…

Внуки. Элинор думала о них – не как о лицах, а как о чувстве, о продолжении, о том, что что-то останется после. Джейми – умный мальчик, слишком серьёзный для своих лет, но это пройдёт. Софи – та, что младше, – весёлая, легкомысленная, и это тоже хорошо, мир нуждается в легкомыслии. Они будут жить. Они будут помнить.

Этого хватало.

Рут смотрела, как жизнь Элинор Мэй Хоуп сворачивается внутрь, как затухающее пламя. Боли не было – хоспис позаботился о морфине. Страха не было – или был, но так глубоко, что система не улавливала. Было только угасание: медленное, постепенное, почти торжественное, как закат над морем.

Последняя минута.

Элинор закрыла глаза. Образы потеряли чёткость, превратились в абстракцию: тени, движение, вспышки цвета без формы. Это было нормально – зрительная кора отключалась одной из первых, и последние секунды сознания редко содержали что-то, поддающееся визуальной реконструкции.

Но кое-что оставалось.

Φ – интегрированная мера сознания – держался на уровне 2.4, что было выше, чем следовало ожидать для умирающего мозга. Рут видела показатели на вторичном экране: синусоида, которая должна была падать, вместо этого выровнялась. Всплеск интеграции. Это фиксировали у всех умирающих – последний выдох сознания, момент, когда нейронная активность не рассеивалась, а собиралась, концентрировалась, как луч света в линзе.

Двести миллисекунд.

Рут привыкла к этому. Пятнадцать лет, сорок тысяч просмотров – она видела всплеск столько раз, что перестала обращать внимание. Стандартный паттерн. Финальная интеграция. Потом – коллапс, Φ падает до нуля, и запись обрывается.

Но сейчас что-то было иначе.

Система реконструкции выдала образ. Нечёткий, как всегда в последнюю секунду, но различимый. Лицо.

Рут нахмурилась. Элинор думала о ком-то конкретном в момент смерти – это было обычно. Дети, супруг, иногда давно умершие родители. Система фиксировала эти образы, добавляла в отчёт под графой «финальная интенциональность». Статистически интересный параметр, но не более.

Лицо проявлялось медленно. Женщина. Не Мэгги – черты другие, строже. Не знакомая по воспоминаниям Элинор – Рут проверила бы метаданные, но она и так знала: этого лица не было в предыдущих шести минутах записи. Элинор не думала о нём раньше.

Оно появилось только сейчас. В последнюю секунду.

Лицо обрело резкость.

И Рут узнала себя.

Система завершила просмотр стандартным образом: экран погас, показатели обнулились, на панели появился запрос на классификацию записи. «Мирная смерть – естественные причины – с сопровождением – религиозный контекст положительный – рекомендация к публикации: да».

Рут не шевелилась.

Она сидела в кресле, руки на подлокотниках, взгляд направлен в погасший экран. Сердце билось ровно – она проверила пульс автоматически, два пальца к шее, давняя привычка. Семьдесят два удара в минуту. Никакой паники. Никакой физиологической реакции.

Это было плохо.

Паника была бы нормальной. Паника означала бы, что организм отреагировал, выбросил адреналин, приготовился к угрозе. Отсутствие паники означало одно из двух: либо угрозы не было, либо угроза была настолько серьёзной, что система «бей или беги» просто отключилась, не зная, что делать.

Рут предполагала второе.

Она медленно подняла руку и коснулась панели. Перемотка. Последние тридцать секунд.

Экран ожил. Мэгги говорила о стипендии. Элинор думала о внуках. Показатели Φ. Всплеск. Лицо.

Стоп-кадр.

Лицо было её. Не похожее – её. Те же скулы, высокие и острые. Тот же нос, чуть длинноватый, с горбинкой посередине. Те же глаза – светло-серые, почти прозрачные при определённом освещении. Седые пряди в тёмных волосах, которые она перестала красить три года назад, потому что казалось глупым.

Она смотрела на себя из последней секунды чужой жизни.

Рут перемотала ещё раз. Посмотрела. Лицо было тем же.

Технический сбой. Очевидное объяснение. Система реконструкции обучалась на миллиардах образов; ошибки случались. Иногда алгоритм «галлюцинировал», заполняя пробелы в данных паттернами, которых не было в исходном сигнале. Такое случалось примерно в двух процентах случаев, и Бюро имело протокол для подобных ситуаций: пометить запись, отправить на перепроверку, не публиковать до выяснения.

Рут открыла журнал системы. Проверила целостность данных. Хеш-сумма совпадала, передача прошла без ошибок, алгоритм реконструкции сработал в штатном режиме. Никаких аномалий на стороне оборудования.

Тогда, возможно, аномалия на стороне данных. Элинор Мэй Хоуп знала Рут? Видела её раньше – в новостях, на конференции, на улице? Свидетели класса А-3 не были публичными фигурами, но и не были анонимными. Их лица иногда появлялись в документальных фильмах, в статьях о Законе о Прозрачности.

Рут проверила файл Элинор. Место жительства: Лейтонстоун, Восточный Лондон. Профессия: учительница музыки в начальной школе, на пенсии с 2060 года. Семейное положение: вдова с 2071 года. Социальные связи: обширные, в основном церковная община и бывшие коллеги.

Никаких пересечений с Бюро Танатологии. Никаких связей с Рут Эверетт.

Рут откинулась в кресле. Потолок просмотрового зала был таким же безликим, как стены: серый, гладкий, с утопленными панелями освещения. Она смотрела на него и думала – не о том, что видела, а о том, что должна сделать.

Протокол требовал сообщить о технической аномалии. Заполнить форму А-7, отправить её в отдел контроля качества, дождаться ответа. Если ответ подтвердит сбой – запись отзовут и переобработают. Если нет – добавят пометку в базу данных и забудут.

Но что-то мешало ей поднять руку и коснуться панели. Что-то, что не было паникой и не было рациональным анализом. Что-то, похожее на предчувствие.

Рут не верила в предчувствия. За пятнадцать лет работы она видела достаточно, чтобы знать: смерть не имеет сверхъестественного измерения. Нейроинтерфейсы Кларити записывали физические процессы – электрическую активность нейронов, химические реакции, паттерны возбуждения в коре. Всё, что казалось мистическим – тоннели света, умершие родственники, чувство покоя, – было продуктом угасающего мозга, последними фейерверками умирающих нейронов.

Она знала это.

И всё же.

Рут встала. Кресло скрипнуло – амортизаторы давно нуждались в замене. Она подошла к терминалу архива у дальней стены и положила руку на сканер.

– Авторизация: Эверетт, Рут. Класс А-3. Запрос на доступ к архиву записей.

Система ответила мягким зелёным свечением.

– Доступ разрешён. Пожалуйста, укажите параметры поиска.

Рут помедлила. Потом сказала:

– Последние десять записей, обработанных мной. Финальный кадр. Режим сравнения.

Экран разделился на десять сегментов. Десять лиц. Десять последних секунд.

Девять из них были размытыми, неразличимыми. Стандартный паттерн: угасающее сознание, хаотическая активность, ничего, что можно было бы интерпретировать как образ. Так выглядело большинство записей – не из-за технических ограничений, а потому что в последнюю секунду мало кто думал о чём-то конкретном. Мозг отключался, и визуальная кора отключалась вместе с ним.

Но один кадр был чётким.

Запись номер семь. Томас Эдвард Бёрнс, 83 года, рак лёгких, хоспис в Бристоле. Рут смотрела её два дня назад – рутинная смерть, ничего примечательного. Она не помнила финальный кадр.

Теперь смотрела.

Лицо было тем же. Её лицо.