Пролог: Мика

Дневник Мики Кабреры. Тетрадь в черной обложке, купленная в CVS на Ирвинг-стрит. Страницы 74-81. Датировано: 14 марта 2027 года.

Ну, дневник, привет.

Я знаю, что не писала две недели. Извини. Хотя ты тетрадка, и тебе без разницы, но мне почему-то неудобно, как будто я не ответила на сообщение от близкого друга, и с каждым днем отвечать все стыднее, и вот уже проще сделать вид, что друга не существует. Папа бы сказал, что это когнитивное искажение. Папа вообще все называет когнитивными искажениями. Когда я сказала, что не хочу в школу, потому что Дженна рассказала всем, что я рисую какую-то херню на полях тетрадки вместо конспектов, – он сказал "катастрофизация". Спасибо, пап. Очень помогло. Дженна все равно показала мои рисунки половине класса, и Маркус спросил, не сатанистка ли я.

Маркус, кстати, подстригся. Ему идет. Но это неважно.

~~Важно то, что~~

Ладно, заново.

Я перестала рисовать в школе. Рисую только дома, только в этой тетрадке, и прячу ее в щель между кроватью и стеной, потому что папа – папа лезет в мои вещи. Он говорит, что не лезет, но я нахожу тетрадки не там, где оставила. Он проверяет. Ищет что-то. Наверное, думает, что я пишу о том, как хочу умереть, или что-нибудь такое, что написано в его учебниках как "тревожный сигнал". Я не хочу умереть, дневник. Я хочу, чтобы он перестал смотреть на меня так, как будто я – диаграмма. Как будто у меня на лбу написаны результаты его чертового МРТ.

[Здесь был рисунок. Карандашный, размером с ладонь. Представьте лестницу Пенроуза, но она дышит – каждая ступенька чуть шире предыдущей, и если следить глазами за контуром, взгляд не возвращается в начало, а уходит куда-то внутрь страницы. Мика обвела его три раза, все сильнее нажимая на карандаш.]

Вот. Это то, что я вижу, когда смотрю на угол комнаты. Не прямо – прямо оно исчезает. Как те картинки, ну, автостереограммы, которые мы смотрели в детстве – где надо расфокусировать глаза, и появляется дельфин. Только здесь дельфин – весь мир. И расфокусировать надо не глаза, а что-то внутри, за глазами, я не знаю слова для этого места. Папа бы знал. Папа знает все слова для всех мест в голове. Он просто не верит, что они видят что-то настоящее.

Доктор Фишер увеличила дозу. Таблетки теперь – две утром, одна вечером, белые, круглые, пахнут как мел и аспирин одновременно. Они не убирают то, что я вижу. Они делают его мутным. Как если бы кто-то намазал вазелином линзу, через которую я смотрю на мир. Мир остается тем же. Я просто вижу его грязнее.

Я сказала это Фишер. Она записала что-то в блокнот и спросила, не слышу ли я голоса. Я не слышу голосов. Никаких голосов. Это вообще не звук. Это как… ладно. Попробую еще раз.

Значит так. Вот стул. Вот стена. Между стулом и стеной – воздух. Пустота. Ничего. Вы все видите ничего. А я вижу, что это не ничего. Там – складка. Нет, не складка – складкоместо. Пространство в этой точке… сложено. Как если бы кто-то взял лист бумаги, который вы считаете плоским, и показал вам, что он на самом деле – конверт, и внутри конверта – еще один лист, и тот тоже конверт, и так без конца, и все они здесь, все одновременно, прямо в этом сантиметре воздуха между ножкой стула и плинтусом.

Между всеми вещами – связи. Не веревки, не нити. Что-то другое. Как ребра у кристалла, только кристалл – невидимый и живой и охватывает собой вообще все. Мерцалки – я их так называю, потому что они дрожат, дрожат всегда, как воздух над горячим асфальтом летом на парковке у Trader Joe's, помнишь, дневник? В прошлом августе, когда мы ездили с мамой за продуктами и я стояла на парковке и впервые увидела, что дрожание – не от жары. Что оно структурное. Что оно всегда было и будет, и жара просто делает его чуть заметнее, как проявитель для фотографий, которые бабушка показывала мне, когда я была маленькая.

Бабушка, мамина мама, сказала бы, что я вижу духов. Папина мама – та, из Оахаки, абуэла Соледад – сказала бы по-другому. Она говорила, что некоторые дети видят дальше. Она умерла, когда мне было девять, и я ничего такого не видела тогда, ничего, кроме обычного мира, обычных стульев, обычных стен. Мне было девять, и пустота была пустой, и я была нормальная.

А сейчас мне пятнадцать, и пустота – не пустая, и я, наверное, ненормальная.

Ок. Глубокий вдох.

Папа думает, что я больная. Может, я больная. Но вот что я не понимаю: если я больная, то почему фигуры – каждый раз одни и те же? Я рисую одно и то же складкоместо у ножки стула уже четвертый месяц. Я проверяла – закрывала глаза, поворачивалась, открывала. Оно на месте. Оно не меняется. Оно стабильное, как стул, как стена, как пол. Болезнь – случайная. Галлюцинации – случайные, я читала в папином учебнике, который он оставил на кухне (Kaplan & Sadock's, он думает, я не открываю такие книги, ха). Шизофренические галлюцинации меняются, искажаются, откликаются на настроение. А это – не откликается. Это просто есть. Как гравитация. Не хорошее и не плохое. Не пугающее и не прекрасное. Хотя иногда – прекрасное.

[Еще один рисунок. Крупнее. Двойная спираль, но каждый виток спирали содержит другую спираль, повернутую на девяносто градусов, и та – еще одну. На полях приписка почерком, который уже мало похож на прежний: "межтка – так я называю пространство МЕЖДУ. Не пустоту. Межтку. В ней живет структура, которая старше стула."]

Я попыталась объяснить Дженне. До того, как она всем рассказала. Мы сидели на перемене, я сказала – смотри между фонтанчиком и стеной, расфокусируй глаза, вот так. Она попробовала. "Я ничего не вижу, Мика". Я: "Подожди, дай время, оно проступает медленно". Она ждала полминуты, сказала "ты странная" и ушла доедать свой кесадилья. Через день – рассказала всем.

Ладно. С Дженной – ладно. Переживу. Дженна – это Дженна, она и раньше была так себе подруга.

Но папа.

Папа – это другое.

Я показала ему рисунки. Не эти, предыдущие, из первой тетрадки, которую он потом все-таки нашел. Я думала – он ученый, он изучает мозг, он проводит по четырнадцать часов в этой своей лаборатории, может, он хотя бы заинтересуется. Может, скажет – "давай разберемся, Мика, давай посмотрим, что это". Может, посмотрит на меня не как на диагноз, а как на задачу, которую интересно решить. Я согласна быть задачей. Задача – это лучше, чем диагноз. Задача – это когда тебя хотят понять. Диагноз – это когда тебя хотят починить.

Он посмотрел на рисунки. Долго. У него есть такой взгляд – я его знаю с детства – когда он сужает глаза и чуть наклоняет голову влево, он так смотрит на свои снимки, на эти цветные карты мозга, и в тот момент я подумала – он видит. Он понимает. Вот сейчас. Сейчас он скажет что-нибудь настоящее.

Он сказал: "Мика, мы поговорим с доктором Фишер о корректировке дозы".

Я не заплакала. Я забрала рисунки и ушла к себе. Закрыла дверь. Не хлопнула – просто закрыла, тихо, аккуратно, и мне кажется, тихая дверь напугала его больше, чем хлопнувшая. Тихая дверь – это когда ребенок перестает с тобой разговаривать. Это из его же учебника, между прочим. Но он не заметил.

Я просидела на кровати до темноты. В темноте складкоместо было видно яснее, потому что темнота убирает отвлекающие поверхности – стены, мебель, цвета – и остается только каркас. Только ребра кристалла, уходящие во все стороны. Только мерцалки в межтке. В темноте моя комната – не комната. Она – перекресток. Каждый угол – узел, где сходятся грани, которых я не могу сосчитать, и они дрожат, и дрожание – теплое, почти ласковое, как если бы сам воздух говорил: я здесь, я всегда был, ты просто первая заметила.

Но это неправда. Я не первая. Не могу быть первой. Абуэла знала. Может, она тоже видела, и поэтому говорила про детей, которые видят дальше. Может, она была осторожнее меня и никому не показывала рисунков.

Может, она просто знала, что взрослые не поверят.

Еще кое-что.

Вчера вечером я стояла на крыше. Не в том смысле, дневник, расслабься. Я просто поднялась подышать, мне иногда нужно наверх, потому что на крыше межтка – огромная, небо вообще не пустое, оно полно связей, ребра кристалла уходят во все стороны и не заканчиваются нигде, и я стояла и смотрела, расфокусировав взгляд, и мне было хорошо. Почти – свободно. Как будто наконец-то хватает места для всего, что я вижу.

А потом я опустила глаза и посмотрела на улицу – шесть этажей вниз – и увидела, что между крышей и тротуаром связей больше, чем между крышей и небом. Каждый этаж – узел. Каждое окно – пересечение. Каждый прохожий внизу – точка, от которой расходятся ребра, сотни ребер, и каждое ребро дрожит на своей частоте, и все это одновременно, и плотность такая, что я на секунду перестала видеть тротуар. Только – сеть. Только каркас. Живой, пульсирующий, невыносимо подробный. Стало тяжело дышать, не от страха – от количества. Как если бы кто-то включил все каналы телевизора одновременно, но не звуком, а пространством, и каждый канал был настоящим, и я не могла выбрать, потому что они все – один канал на самом деле, только видимый с разных точек свернутого конверта.

Я вцепилась в перила, и перила были теплые от дневного солнца, и это помогло. Что-то конкретное. Шершавый металл под пальцами. Температура. Это я могла понять без перевода.

Спустилась. Заварила чай. Руки дрожали – не от страха, от усталости. Четвертый месяц. Четвертый месяц без перерыва, без кнопки "выкл.", без паузы. Каждую секунду каждого дня. Во сне – тоже: мне снятся не картинки, а геометрия, я просыпаюсь с ощущением, что спала внутри кристалла, и он красивый, и я так устала от его красоты.

Таблетки мажут вазелином линзу, но не выключают канал.

Папа не верит, потому что привык верить только своим приборам. Его приборы показывают "аномальную активацию" – и для него это значит "болезнь". Аномальный для него – синоним неправильного. Но аномальный – это просто "отличающийся от нормы". Норма – это когда не видишь. Аномалия – это когда видишь. Он решил, что норма правильная, а все, что за ее пределами, – ошибка, которую надо исправить. Белыми таблетками. Разговорами с Фишер. Запертой палатой в Langley Porter – он думает, я не знаю, что он звонил туда, но я слышала, как он разговаривал ночью на кухне, тихим деловым голосом, тем самым голосом, которым обсуждает протоколы исследований.

Я – его протокол. Его пациент. Его аномалия.

Когда-то я была его дочерью.

[Последняя страница. Почерк медленнее, ровнее. Буквы крупнее. Ни одного зачеркнутого слова. Ни одного рисунка.]

Дневник.