Пролог: Последняя запись

Снег за окном падал неправильно.

Артём Волков заметил это краем глаза – снежинки двигались слишком медленно, словно воздух загустел, превратился в желе. Оптическая иллюзия, конечно. Усталость. Сорок три часа без сна делают странные вещи с восприятием. Но где-то на границе сознания, там, где интуиция ещё не научилась врать, шевельнулась мысль: а что, если нет?

Он отвернулся от окна. Лаборатория тонула в сумраке – только экран монитора бросал синеватые блики на разбросанные бумаги, стаканы с остывшим кофе, образцы в пластиковых контейнерах. Обычный рабочий беспорядок. Обычная ночь в институте. Всё обычно, кроме того, что через несколько минут за ним придут.

Артём знал это с той же ясностью, с какой знал законы термодинамики. Не предчувствие – расчёт. Когда утром он отправил последний отчёт в архив, система зарегистрировала доступ с внешнего адреса. Кто-то читал его файлы в реальном времени. Кто-то, у кого были ключи от закрытых секторов сервера. Кто-то, кто понял, что Артём понял.

Двадцать лет. Двадцать лет он собирал осколки головоломки, которую никто не считал головоломкой. Изотопные аномалии в обменной материи – статистический шум, говорили коллеги. Случайные флуктуации, говорили рецензенты. Артефакты измерений, говорил Чен, когда Артём приносил ему данные. Виктор Чен, директор программы, человек с глазами, которые никогда не улыбались, даже когда улыбалось лицо.

Но это был не шум. Артём знал это теперь с абсолютной, ледяной уверенностью.

Это был язык.

Его пальцы легли на клавиатуру. Диктофон на столе уже записывал – красный огонёк пульсировал в темноте, как сердце умирающего прибора. Артём не доверял цифровым записям, не после того, как понял масштаб. Аналоговый диктофон, кассета, плёнка. Старые технологии. Труднее перехватить, труднее стереть.

– Запись номер… – он запнулся, потёр глаза. Какой номер? Сотый? Двухсотый? – Неважно. Последняя запись. Если ты слушаешь это, значит, меня уже нет.

Голос звучал хрипло, незнакомо. Чужой голос. Голос человека, который слишком долго разговаривал с тем, что не должно было отвечать.

– Рината, – он произнёс имя дочери как заклинание, как молитву. – Рината, я надеюсь, что ты никогда не услышишь эту запись. Надеюсь, что я ошибаюсь, что успею выбраться, что всё это окажется паранойей измученного ума. Но если нет… если нет, то тебе нужно знать.

Шаги.

Далеко, в конце коридора. Ритмичные, уверенные. Не охранник – тот шаркает, его Артём узнал бы по звуку. Не уборщица – те приходят в шесть утра. Сейчас три семнадцать. Мёртвое время, когда институт пуст, когда камеры переключаются на ночной режим с пониженным разрешением, когда никто не задаёт вопросов.

Артём говорил быстрее.

– Камни, Рината. Всё дело в камнях. Тридцать лет назад мы открыли хронообмен, и все думали, что это подарок. Закон сохранения массы для временных переходов – красиво, элегантно, работает. Отправляешь килограмм в прошлое, получаешь килограмм обратно. Мы думали, что это физика. Фундаментальное ограничение.

Он схватил один из контейнеров на столе. Внутри – серый камень, ничем не примечательный. Осадочная порода мелового периода, возраст шестьдесят шесть миллионов лет. Таких камней прошло через институт тысячи. Балласт. Случайная выборка из глубокого прошлого.

Только не случайная.

– Изотопные соотношения, – Артём говорил уже не для записи, а для себя, пытаясь удержать мысль, не дать ей рассыпаться от страха. – Углерод-12 к углероду-13. Кислород-16 к кислороду-18. В нормальных образцах – стандартное распределение, с поправкой на геологический возраст. Но в обменной материи… в ней паттерны. Не случайные отклонения. Повторяющиеся структуры. Я анализировал двенадцать тысяч образцов за последние восемь лет. Статистическая вероятность случайного совпадения – десять в минус сорок седьмой степени.

Шаги ближе. Третий этаж. Лестница скрипит – это старое здание, построенное ещё до климатических протоколов, когда бетон не умели делать умным.

– Кто-то кодирует информацию в изотопных соотношениях. Кто-то, кто существовал миллионы лет назад. Кто-то, кто знал, что мы придём. Что мы откроем обмен. Что мы начнём забирать материю из прошлого.

Артём поставил контейнер на стол, прижал ладонь к холодному пластику. Камень под крышкой – шестьдесят шесть миллионов лет. Старше динозавров. Старше цветковых растений. И в нём – послание.

– Я расшифровал часть. Только часть. Они… они называют себя «ждущими». Или это ближайший перевод, я не уверен. Язык не похож ни на что человеческое, это не фонемы, не символы – это соотношения. Пропорции. Математика, спрятанная в камнях.

Память подбросила картинку, яркую, болезненно-чёткую: кухня в старой квартире, солнечный луч на линолеуме, запах блинов. И маленькая девочка на коленях, четыре года, волосы собраны в неровный хвостик – Лена никогда не умела заплетать косы, это была его работа, и он любил эту работу, любил ощущение тонких прядей между пальцами, любил то, как Рината сидела смирно, хотя обычно не могла усидеть на месте и минуты.

– Папа, – её голос, тоненький, любопытный. – Это буквы?

Камень в его руке. Обычный серый камень с речного берега, круглый, отполированный водой. На поверхности – белые прожилки, похожие на случайный узор.

– Нет, малышка. Это просто камень.

– А почему ты на него смотришь так?

Так. Как он на него смотрел? Тогда он ещё не знал, ещё не понимал. Но уже чувствовал – что-то не так с камнями, которые приходят из прошлого. Что-то неуловимое, на грани восприятия.

– Потому что камни умеют хранить секреты, – сказал он тогда. – Каждый камень – это книга. Просто мы ещё не научились читать.

– Это письмо, папа? – Рината потянулась к камню, и он отдал, смотрел, как маленькие пальцы обхватывают серую поверхность. – Кто его написал?

– Не знаю, малышка. Может быть, никто. А может быть…

– Кто-то очень старый?

Он рассмеялся тогда, прижал дочь к себе, вдохнул запах детского шампуня и чего-то сладкого – конфета, украденная из вазочки, пока мама не видит.

– Да, – сказал он в мягкие волосы. – Кто-то очень, очень старый.

Он не знал тогда, насколько был прав. Двести пятьдесят два миллиона лет – это даже не старость. Это вечность, застывшая в ожидании.

Шаги на втором этаже. Артём вздрогнул, вернулся в настоящее – тёмная лаборатория, мигающий экран, красный огонёк диктофона.

– Я ответил им, – он говорил теперь шёпотом, хотя знал, что это бессмысленно. – Три месяца назад. Закодировал сообщение в изотопных соотношениях контрольного груза, отправил в ордовикский период. Простое сообщение: «Мы слышим. Мы здесь.» Думал… думал, что делаю правильно. Первый контакт. Историческое событие.

Он остановился, сглотнул. Горло пересохло, как будто он не пил неделю.

– Они ответили. Рината, они ответили через двенадцать часов. Двенадцать часов реального времени – и обменная материя из следующей партии содержала ответ. Не случайное совпадение. Не отложенное послание. Они знали, что я отправил сообщение. Они ждали. Четверть миллиарда лет – и они всё ещё ждут.

Контакт должен был стать его триумфом. Величайшее открытие в истории человечества – доказательство внеземного разума, или вне-временно́го, или… он до сих пор не знал правильного термина. Но вместо триумфа пришёл ужас, холодный, вползающий под кожу, когда он расшифровал ответ.

– Они хотят сделку, – голос сорвался, Артём закашлялся, потянулся к стакану с кофе, но тот был пуст уже много часов. – Не могу объяснить детали, не успею. Но суть… суть в том, что хронообмен – не случайность. Не открытие. Это приманка. Они создали его. Или создали условия, при которых мы должны были его открыть. Они ждали, пока мы дозреем. Пока не станем достаточно… подходящими.

Для чего подходящими – он так и не понял до конца. Обрывки информации, зашифрованные в изотопах, не складывались в полную картину. Что-то о «смене», о «переходе», о «цикле, который должен продолжиться». Что-то о цене, которую придётся заплатить. Что-то о существах, застывших в состоянии между бытием и небытием, ждущих освобождения.

Или замены.

– Чен знает, – Артём понизил голос ещё сильнее. – Он знает с самого начала. Двадцать лет назад, когда программа только запускалась, был первый контакт. Не со мной – с кем-то другим. Оператор Маркос, первый доброволец для человеческого обмена. Он пошёл – и вернулось что-то. Не он. Что-то в его теле, говорящее его голосом, но… другое.

Воспоминание, не его собственное – вычитанное из засекреченных протоколов, добытых с риском для карьеры и, как оказалось, для жизни. Маркос в карантине, смотрит в камеру мёртвыми глазами. Открывает рот. Говорит слова, которые не должен знать, на языке, которого не существовало до этого момента.

«Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать.»

– Они скрывают это. Чен, совет директоров, кто-то ещё выше. Двадцать лет они ведут переговоры с… с этим. Готовят что-то. Я не знаю что именно, но я видел файлы. Списки. Имена людей, разделённые на категории. Двести тысяч имён в одной категории. Остальные – в другой.

Остальные. Одиннадцать миллиардов «остальных».

Шаги на первом этаже. Коридор ведёт прямо к его лаборатории, других помещений здесь нет. Они идут к нему. Они знают, что он знает, и они не позволят ему рассказать.

Артём судорожно потянулся к клавиатуре. Пальцы дрожали – три ошибки, четыре, экран мигал красным, отвергая неверные команды. Сосредоточься. Ты учёный. Ты всю жизнь работал с данными. Не дай эмоциям сломать тебя сейчас.

– Я шифрую всё, что успел собрать. Рината, слушай внимательно. Код доступа: Андреевна – отчество твоей матери. Четырнадцать ноль девять – твой день рождения, год не нужен. И координаты: пятьдесят шесть ноль один пять три северной, девяносто два восемь девять три два восточной. Место, где я нашёл первый камень с паттерном. Где всё началось.

Файлы архивировались, один за другим. Чёрные прямоугольники на экране – гигабайты данных, двадцать лет работы, сжатые и зашифрованные алгоритмом, который он написал сам, не доверяя стандартным протоколам.

– Я отправляю копию на внешний сервер. Анонимный, офшорный, вне юрисдикции климатических конвенций. Пятнадцать лет оплачено вперёд – я всегда знал, что этот день может прийти. Не знал когда, но знал.

Он говорил и работал одновременно, руки двигались сами, мышечная память кодера, которым он был когда-то, до того как стал физиком, до того как камни начали разговаривать.

– Внешняя ссылка в твоём детском альбоме. Ты помнишь альбом? Красный, с нарисованным медведем на обложке. Ты рисовала в нём до семи лет, потом забросила. Он должен быть у мамы, в коробке на антресолях. На последней странице – координаты. Я вписал их давно, когда ещё не знал, зачем они мне понадобятся. Просто… просто чувствовал, что однажды понадобятся.

Интуиция. Или что-то большее. Артём уже не был уверен, где кончается его собственный разум и начинается влияние того, с чем он соприкоснулся.

Шаги остановились.

Тишина. Густая, плотная, как вата в ушах. Артём замер, пальцы над клавиатурой. Прислушался. Ничего – только гудение сервера в углу, тихий вой ветра за окном, стук собственного сердца, слишком громкий, слишком быстрый.

Может быть, показалось? Может быть, это действительно паранойя, накопленная за недели недосыпа, за месяцы погружения в данные, которые не должен был видеть ни один человек?

Звук.

Негромкий, металлический. Кто-то вставляет ключ-карту в замок.

Артём рванулся к диктофону, схватил его, прижал к губам.

– Рината, если ты слушаешь это – значит, меня уже нет. Значит, они добрались до меня раньше, чем я успел… неважно. Слушай.

Звук замка. Писк – карта принята. Электронный щелчок.

– Они предлагают сделку. Спасение от климатического коллапса – в обмен на что-то. Я не знаю на что, не до конца, но это связано со списками, с двумястами тысячами, с чем-то, что они называют «Янтарь». Не соглашайся. Не верь им. Не верь Чену. Не верь никому, кто будет говорить, что это единственный выход.

Дверь вздрогнула. Ещё один замок – механический, старый, Артём поставил его сам, не доверяя электронике.

– Я оставил тебе инструмент. В данных – протокол, который я разработал. Способ разорвать связь с… с тем, что ждёт по ту сторону. Это не оружие в обычном смысле. Это выбор. Возможность сказать «нет», даже когда все вокруг говорят «да».

Скрежет. Отмычка? Или что-то более грубое – монтировка, лом?

– Рината, я люблю тебя. Я любил тебя с первой секунды, когда увидел твоё лицо – красное, сморщенное, орущее, самое прекрасное лицо в мире. Я любил тебя, когда ты задавала тысячу вопросов в день и не давала мне работать. Я любил тебя, когда ты злилась на меня за то, что я слишком много времени провожу в лаборатории. Я любил тебя всегда, каждую секунду, даже когда не говорил об этом, даже когда забывал позвонить, даже когда…

Треск. Дерево поддаётся.

– Прости. Прости, что оставляю тебе этот выбор. Прости, что не смог защитить тебя от правды. Прости, что не успел…

Он остановился. Что ещё сказать? Всё важное уже сказано, а слова, которые хотелось произнести – те слова, что копились двадцать лет, – они не помещались в запись, не помещались в язык, не помещались в те секунды, которые остались.

– Я верю в тебя, – сказал он наконец. – Я всегда верил. Ты сильнее меня, Рината. Ты сильнее, чем думаешь. Помни это, когда станет тяжело.

Дверь распахнулась.

Артём успел выключить диктофон. Успел бросить его – не в ящик, слишком очевидно, а в щель между шкафом и стеной, куда он падал тысячу раз, роняя ручки и флешки. Успел повернуться к двери, встретить входящих лицом, как подобает человеку, который знал, что этот момент настанет.

Двое. Нет, трое – третий остался в коридоре, силуэт на фоне аварийного освещения. Лица первых двух он не видел – свет из-за спины, да и неважно. Они были инструментами, не людьми. У инструментов нет лиц.

– Доктор Волков, – голос из темноты, неопределённый, нейтральный. – Вы работали допоздна.

– Наука не знает выходных, – Артём услышал свой голос со стороны и удивился, как спокойно он звучит. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Страх никуда не делся, но отступил куда-то вглубь, за барьер профессиональной отрешённости, за которым он прятался всю жизнь.

– Мы заметили активность на вашем терминале. Необычную активность. Передача данных на внешние серверы нарушает протоколы безопасности.

– Я отправлял черновик статьи коллеге в Мюнхен. Совместный проект по термодинамике обмена.

Пауза. Они знали, что он лжёт. Он знал, что они знают. Ритуальный танец, бессмысленный и почему-то успокаивающий.

– Боюсь, нам придётся проверить ваши файлы, доктор. И задать несколько вопросов. Пройдёмте с нами.

Артём встал. Ноги держали – хорошо. Он бросил последний взгляд на лабораторию: заваленный стол, экран с недописанным отчётом, образцы в контейнерах. Двадцать лет жизни в одной комнате. Двадцать лет вопросов, на которые он наконец нашёл ответы.

Камень в контейнере – тот самый, шестьдесят шесть миллионов лет – как будто смотрел на него. Глупость, конечно. Камни не смотрят. Камни не думают. Камни не ждут.

Кроме тех, которые ждут.

– Доктор?

– Иду, – сказал Артём.

Он шагнул к двери. В голове – не страх, не сожаление, а странная, неуместная мысль: интересно, сохранила ли Лена тот альбом? Красный, с медведем. Рината рисовала в нём ракеты и инопланетян, потому что папа рассказывал истории о космосе перед сном. Инопланетяне были зелёные, с добрыми глазами. Ничего похожего на то, что ждало по ту сторону времени.

Дверь закрылась за ним.

Коридор тянулся в обе стороны – одинаково тёмный, одинаково пустой. Аварийное освещение бросало красные отблески на бетонные стены. Как в подводной лодке, подумал Артём. Или в утробе чего-то очень большого и очень голодного.

Его вели к лестнице. Вниз, не вверх – значит, не в административный корпус. Подвал. Технические помещения. Места, о которых не пишут в официальных отчётах.

На площадке между этажами Артём остановился. Один из сопровождающих толкнул его в спину – несильно, скорее напоминание, чем угроза.

– Подождите, – сказал Артём.

– Никаких остановок.

– Одну секунду. Пожалуйста.

Что-то в его голосе заставило их замереть. Может быть, спокойствие – нечеловеческое, неправильное спокойствие обречённого.

Артём посмотрел в окно на лестничной площадке. Снег. Всё тот же снег, падающий слишком медленно, слишком плавно, словно мир замедлился вокруг этого здания.

– Знаете, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, – я никогда не верил в загробную жизнь. Казалось нелогичным. Термодинамика против: сознание – это паттерн, паттерн требует энергии, после смерти энергия рассеивается. Просто и ясно.

– Доктор, нам нужно идти.

– Но теперь я не уверен. – Артём прижал ладонь к холодному стеклу. – Если сознание – это паттерн, а паттерны можно кодировать… тогда что мешает сознанию существовать вне тела? Вне времени? Застыть в момент между двумя ударами сердца – и ждать?

Они переглянулись – он видел это боковым зрением. Сумасшедший учёный, бормочущий ерунду перед неизбежным. Пусть думают так. Пусть недооценивают.

– Они ждут, – сказал Артём. – Двести пятьдесят два миллиона лет. Это даже не терпение. Это что-то, для чего у нас нет слова. Что-то, что мы не способны понять, потому что наш разум не рассчитан на такие масштабы.

Рука на плече. Жёсткая, направляющая.

– Достаточно.

– Да, – согласился Артём. – Достаточно.

Он позволил вести себя вниз. Ступенька за ступенькой, этаж за этажом, глубже в бетонное брюхо здания. Мысли текли спокойно, отстранённо – не его мысли уже, а чьи-то наблюдения со стороны.