Пролог: Две записки

ДЭНИЕЛ

Нью-Йорк-Верт, уровень 412 17 марта 2133 года

Холст был белым уже девяносто три дня.

Дэниел Ву сидел на табурете, скрестив руки на груди, и смотрел на прямоугольник загрунтованной ткани так, словно тот мог заговорить первым. За панорамным окном проплывали облака – на четыреста двенадцатом уровне Нью-Йорк-Верта большинство погодных систем оставалось внизу, и закаты здесь были особенно чистыми, нетронутыми смогом и светозагрязнением нижних ярусов. Когда-то он находил в этом красоту. Теперь просто отмечал факт: небо розовое, переходит в фиолетовый, через сорок минут станет чёрным.

Квартира – сорок квадратных метров стандарта базового дохода – была заставлена инструментами ремесла, которое он больше не мог назвать своим. Мольберты в углу, рулоны холстов под потолком, краски в хромированных тюбиках: кадмий жёлтый, ультрамарин, жжёная умбра. Он помнил время, когда одни только названия вызывали что-то похожее на голод. Жжёная умбра – в этих словах слышался запах горелого дерева и осенних листьев. Сейчас это были просто слова, химические соединения с торговыми наименованиями.

На рабочем столе мерцал планшет с открытой вкладкой «Архива Всего Известного», раздел «Изобразительное искусство». Восемьсот сорок семь миллионов работ. Он проверял каждый стиль, каждую технику, каждую концептуальную рамку. Абстрактный экспрессионизм: Поллок, Ротко, де Кунинг. Минимализм: Джадд, Флавин, Андре. Неоконцептуализм: тысячи имён, которые он запоминал и тут же забывал. Постгуманистическая эстетика: работы, созданные при участии ИИ, киборг-перформансы, биоарт. Всё было. Всё существовало. Каждая идея, которая могла возникнуть в человеческом сознании, уже обрела форму.

В девятнадцать лет Дэниел написал картину.

Он помнил тот момент с болезненной чёткостью: три часа ночи, кофе остыл в чашке, а рука двигалась сама, без участия сознательного намерения. Чёрная спираль на белом фоне, закручивающаяся внутрь, к центру, который не был точкой, а был отсутствием точки – бесконечным приближением к чему-то, чего нельзя достичь. Он назвал её «К центру» и три дня не мог на неё смотреть, потому что она пугала его. В ней было что-то живое, что-то честное, что-то, чего он не понимал сам.

Критики назвали работу «голосом поколения». Галереи выстроились в очередь. Коллекционеры предлагали суммы, на которые можно было купить небольшую станцию на орбите Марса. Дэниел отказывался от всех предложений и каждый вечер возвращался в студию, чтобы начать что-то новое, что-то ещё более честное, ещё более настоящее.

В двадцать лет он нашёл Кандинского.

«Несколько кругов», 1926 год. «Композиция VIII», 1923 год. И особенно – «Несколько точек», 1920 год, с его вихрями и концентрическими структурами, с его чёрными формами, словно втягивающимися в невидимую воронку.

Не идентично. Концептуально. Но суть – та же. Движение к центру, который не существует. Бесконечное приближение. Форма как метафора стремления. Кандинский сделал это сто тринадцать лет назад, когда Дэниела не было даже в проекте, когда его бабушка ещё не родилась.

Он не украл идею. Он даже не знал о Кандинском, когда писал свою спираль – в девятнадцать лет он почти ничего не знал об истории искусства, работал интуитивно, на чистом чувстве. Но это не имело значения. Истина состояла в том, что его «голос поколения» был эхом. Всё, что он мог сказать миру, мир уже слышал.

После этого он потратил два года на систематический поиск пробелов.

Архив Всего Известного позволял строить сложные запросы: «найти комбинации стилей, которые не были использованы», «показать концептуальные пересечения, не реализованные в материале», «определить эмоциональные регистры, не затронутые в произведениях периода 1900–2130». Он работал по четырнадцать часов в сутки, пил стимуляторы, почти не ел. Его мать звонила каждый день, и он каждый день говорил: «Всё хорошо, мам, я просто работаю».

Он не нашёл ничего.

Каждый пробел, который он обнаруживал, оказывался заполнен при более детальном рассмотрении. Каждая «новая» комбинация уже существовала – иногда в работе малоизвестного художника XVIII века, иногда в коллаборативном проекте искусственных интеллектов прошлого десятилетия. Архив был полон. Не в том смысле, что в нём содержались все возможные произведения – это было бы абсурдом. В том смысле, что каждая мыслимая идея, каждый концептуальный ход, каждое эстетическое решение уже было принято, уже обрело форму, уже получило своё место в бесконечной таксономии человеческого творчества.

В двадцать два года Дэниел перестал рисовать.

Не из депрессии – он проверился, анализы были идеальны, нейрохимия в норме. Не из лени – он по-прежнему вставал в шесть утра и ложился после полуночи. Просто вопрос «зачем?» перестал иметь ответ, который его удовлетворял.

Зачем писать картину, если всё уже написано? Зачем говорить, если всё уже сказано? Не «мной» – «вообще». Какая разница, чья рука держит кисть, если мысль, направляющая эту руку, уже была помыслена раньше?

Сейчас ему двадцать три. Холст белый уже девяносто три дня. И он не испытывает по этому поводу ни боли, ни разочарования. Только ясность. Странную, холодную ясность, похожую на свет луны над замёрзшим озером.

Дэниел встал с табурета и прошёл к окну. Солнце почти село; нижние уровни города превратились в море огней, перемигивающихся рекламных панелей и транспортных артерий. Где-то там, в четырёхстах метрах под его ногами, жили люди, которые ещё чего-то хотели. Ходили на работу, влюблялись, ссорились, мирились, рожали детей, хоронили родителей. Для них жизнь имела вес. Для них дни отличались друг от друга.

Он положил ладонь на стекло. Холодное – система климат-контроля поддерживала идеальные двадцать два градуса внутри, но окно было спроектировано с учётом тактильной обратной связи, и его температура менялась в зависимости от погоды снаружи. Прямо сейчас за стеклом было минус три. Дэниел чувствовал этот холод сквозь несколько сантиметров композитного материала – слабый, отдалённый, как воспоминание о чём-то настоящем.

Он вернулся к столу и открыл новую вкладку.

«Сады Завершения. Запись на консультацию».

Интерфейс был спроектирован с очевидной заботой: мягкие цвета, плавные переходы, никаких агрессивных элементов. Фоновое изображение – закат над океаном, волны, набегающие на песок. Музыка – что-то среднее между эмбиентом и классикой, едва слышное, успокаивающее.

«Добро пожаловать в программу «Сады Завершения». Мы понимаем, что решение, которое вы рассматриваете, является глубоко личным. Наша задача – не убедить вас в чём-либо, а предоставить информацию и поддержку, которые помогут вам сделать осознанный выбор…»

Дэниел пролистал стандартный текст. Он знал всё это: психологическая оценка, медицинское освидетельствование, период ожидания, возможность отмены на любом этапе. «Сады» были легальны уже восемь лет, с тех пор как Совет Человечества признал право на «мягкий уход» базовым правом личности. Статистика на сайте сообщала, что в прошлом году услугами программы воспользовались четырнадцать миллионов человек по всей Земле. Средний возраст – сорок семь лет. Но был и другой показатель, который Дэниел отметил машинально: самая быстрорастущая возрастная группа – двадцать-тридцать.

Он нажал «Записаться на консультацию».

Система попросила указать предпочтительную локацию. Он выбрал «Сад Заката» – тот, что в Катскильских горах, в трёх часах лёта от города. На фотографиях он выглядел красиво: деревянные павильоны среди сосен, видовые площадки над горными долинами, пруд с карпами.

Очередь – четырнадцать месяцев.

Дэниел посмотрел на эту цифру и почувствовал что-то, отдалённо напоминающее иронию. Даже умереть красиво нужно было ждать. Даже выход из игры требовал планирования, терпения, соблюдения процедур. Впрочем, это не было проблемой – у него не было срочных дел. Четырнадцать месяцев ничем не отличались от четырнадцати дней или четырнадцати лет. Время перестало иметь направление.

Он подтвердил запись и закрыл вкладку.

За окном совсем стемнело. Дэниел снова повернулся к холсту – белому прямоугольнику, висящему в темноте, как портал в никуда. Белый холст. Чистое пространство возможностей. Когда-то это была метафора свободы: можно нарисовать что угодно. Теперь – метафора тупика: можно нарисовать что угодно, и что угодно уже нарисовано.

И вдруг – мысль.

Не идея для картины. Просто мысль, лёгкая, почти шутливая: а что, если белый холст и есть картина?

Дэниел хмыкнул – звук получился странным, похожим на смесь смеха и кашля. Белый холст как произведение искусства. Радикальный жест. Отказ от изображения как высшая форма изображения.

Малевич. 1918 год. «Белое на белом».

Уже было. Сто пятнадцать лет назад. Кто-то уже подумал эту мысль, уже довёл её до логического предела, уже повесил белый квадрат на белом фоне в галерее и объявил его революцией.

Дэниел сел обратно на табурет. Холст смотрел на него – безразлично, терпеливо, как смотрит бездна на того, кто в неё заглядывает. Белое пространство, которое могло стать чем угодно и которое поэтому никогда ничем не станет.

Он думал, что должен чувствовать отчаяние. Или злость. Или хотя бы грусть. Но внутри было пусто и тихо, как в комнате после того, как все гости разошлись и хозяин выключил музыку. Не плохо – просто тихо.

Мать позвонит завтра утром, как всегда. Он скажет: «Всё хорошо, мам, я просто работаю». Она не поверит – матери никогда не верят, – но промолчит, потому что научилась не давить. В её молчании будет любовь и тревога, и он будет это чувствовать через сотни километров, и ему будет почти жаль, что он причиняет ей беспокойство. Почти.

Дэниел выключил свет и лёг на кровать, не раздеваясь. Потолок был белым, как холст. Он смотрел на него, пока глаза не привыкли к темноте и белый не стал серым, а серый – почти чёрным.

Он заснул без снов.

Система мониторинга здоровья зафиксировала остановку сердца в 4:47 утра по местному времени, через три дня после записи на консультацию в «Садах Завершения».

Дэниел Ву, двадцать три года, художник, причина смерти – острая сердечная недостаточность неустановленной этиологии. Токсикологический анализ отрицательный. Никаких препаратов, никаких следов насилия. Он просто заснул и не проснулся. Сердце, которое исправно билось более двух десятилетий, вдруг решило остановиться.

В отчёте коронера появилась стандартная формулировка: «Синдром когнитивного завершения, пассивная форма». Такие случаи регистрировались всё чаще – люди, которые не принимали сознательного решения о смерти, но чьи тела словно «забывали» продолжать жить. Медицина не могла объяснить механизм; статистика просто фиксировала рост.

Лидия Ву получила уведомление в 6:23 утра. Она сидела на кухне с чашкой чая, готовясь к ежедневному звонку сыну, когда на планшете появилось сообщение от системы экстренного оповещения. Она прочитала текст дважды, очень медленно, словно незнакомые слова на иностранном языке.

Она не плакала. Не сразу. Сначала – долгая минута тишины, в течение которой чай остывал в её руках, а мир за окном продолжал двигаться как ни в чём не бывало: транспортные модули скользили по рельсам, люди шли на работу, облака плыли над бескрайним городом.

Потом она поставила чашку на стол – очень аккуратно, чтобы не расплескать – и произнесла вслух, ни к кому не обращаясь:

– Я знала.

И это было правдой. С того момента, как он перестал отвечать на звонки, как начал говорить «всё хорошо» голосом, в котором не было ничего хорошего, – она знала. Не конкретно, не точно, но тем знанием, которое не требует доказательств. Материнским знанием, которое бессильно против того, что оно знает.

Через неделю она приехала в его квартиру, чтобы забрать вещи. Холст всё ещё стоял на мольберте – белый, нетронутый, ждущий. Она долго смотрела на него, пытаясь увидеть то, что видел он. Чистое пространство? Пустоту? Или что-то третье – то, для чего у неё не было слов?

Она забрала холст с собой. Не для того, чтобы продать или выставить – просто не смогла его оставить. Он висел в её гостиной следующие шестнадцать лет: белый прямоугольник на светло-серой стене, последняя работа художника, который так и не нашёл, что хочет сказать миру.

Или, может быть, – сказал именно это.

ЛИРА

Арес-7, жилой сектор Фобос Марс, колония «Новый Олимп» 14 апреля 2149 года

Я стою у открытого окна и смотрю на пустыню.

Окно, конечно, не настоящее – здесь, под куполом, «окна» это просто экраны, транслирующие изображение с внешних камер. Но иллюзия достаточно хороша: ржавая равнина до горизонта, розоватое небо, далёкие силуэты гор. Иногда, если приглядеться, можно заметить пылевой вихрь – маленький локальный шторм, безобидный на расстоянии и смертельный вблизи.

Марс красив. Я только сейчас это понимаю по-настоящему – сейчас, когда могу смотреть без помех, без того шума, который раньше заполнял мою голову: планы, надежды, страхи, желания. Теперь, когда всё это ушло, осталась только чистота восприятия. Розовый цвет неба. Охряной оттенок песка. Чёрные тени в кратерах.

Сегодня маме пятьдесят два. Она выступает на конференции – самой важной в её жизни, как она говорила. Женева, Академия Наук, прямая трансляция на все колонии. Теория когнитивной энтропии, двадцать лет исследований, сведённых к одному часу презентации. Я знаю, что она волнуется, хотя никогда не признается в этом. Мама вообще редко признаётся в чём-либо.

Я не буду смотреть трансляцию. Не потому что злюсь – я давно перестала злиться. Просто нет смысла. Я уже знаю, что она скажет.

Два года назад я нашла черновик.

Мама оставила его на своём планшете – несекретный файл в папке «Работа», без пароля, словно приглашение. Может быть, она хотела, чтобы я его нашла. Может быть, просто была небрежна. Это уже не важно.

Я читала всю ночь. Потом – весь следующий день. Потом – ещё неделю, снова и снова возвращаясь к одним и тем же абзацам, проверяя логику, ища изъяны, надеясь найти ошибку. Её не было.

Двадцать семь цивилизаций за четыре миллиарда лет галактической истории. Разная биология – кремниевая, углеродная, плазменная; разная химия – метановая, водная, серная; разная физиология – от колониальных организмов до единых планетарных сетей. Но паттерн – один. Всегда один и тот же.

Они возникают. Развиваются. Создают технологии. Накапливают знания. А потом – останавливаются.

Не от войн. Не от катастроф. Не от эпидемий или вторжений. Они просто перестают хотеть. Рождаемость падает. Творчество угасает. Города замирают в идеальном порядке – транспорт на улицах, еда на столах, тела в креслах. Последняя запись в архивах. Последняя мысль. Потом – тишина.

Мама называет это «когнитивной энтропией». Не «все вопросы отвечены» – это эпистемологически наивно, она права. Каждый ответ порождает новые вопросы; знание бесконечно; вселенная неисчерпаема. Проблема не в отсутствии вопросов. Проблема в утрате способности воспринимать их как значимые.

Когда любой ответ доступен за секунды, мозг перестаёт выделять дофамин в ответ на открытие. Не «всё известно» – «ничего не ощущается как открытие». Механизм мотивации, калиброванный на сопротивление среды, ломается, когда сопротивление исчезает.

Человечество изобрело письменность пять тысяч двести лет назад. Создало сильный ИИ шестьдесят лет назад. По расчётам мамы – от четырёх до шести тысяч лет до Предела. Но это средний прогноз. Некоторые индивиды и группы достигают личного Предела уже сейчас.

Я достигла его в двадцать четыре.

Нет, не тогда, когда прочитала черновик – это было только начало, посев семени. Понимание росло медленно, как кристалл в насыщенном растворе. Сначала я пыталась найти контраргументы: читала философов, говорила с психологами, медитировала, путешествовала, влюблялась. Всё это помогало – на время. Как обезболивающее помогает при переломе: снимает симптомы, не устраняя причину.

Перелом был в самой структуре мира. В том, как устроена реальность. И мама – моя мама, которая любит меня, я знаю, что любит, – описала этот перелом с безупречной научной точностью. Она не создала болезнь. Она её диагностировала. Но диагноз, однажды услышанный, нельзя развидеть.

Мне было пятнадцать, когда я спросила её: «Мама, зачем ты изучаешь мёртвых?» Она ответила: «Чтобы мы не стали как они». Я спросила: «А если мы всё равно станем?» Она сказала: «Тогда хотя бы будем знать почему».

Я помню её лицо в тот момент – сосредоточенное, обращённое к планшету, занятое чем-то более важным, чем разговор с дочерью. Я спросила: «А если знание – это и есть причина?» Она не ответила. Сказала, что мы поговорим, когда я стану старше.

Мне двадцать шесть. Я достаточно взрослая. И я поняла то, чего она не хотела мне говорить: знание – не причина. Знание – симптом. Причина глубже, в самой архитектуре разума. Любая система, способная к познанию, рано или поздно исчерпает ресурс мотивации к познанию. Это не проклятие – это закон. Как гравитация. Как энтропия.

Энтропия побеждает всегда.

Я отхожу от окна и сажусь за стол. Передо мной – лист бумаги. Настоящей бумаги, не планшет, не экран. Я специально заказала её с Земли три месяца назад, когда уже знала, что напишу на ней. Бумага шершавая на ощупь, кремового оттенка, с едва заметной текстурой волокон. Красивая. Архаичная. Уместная.

Ручка – чёрные чернила, тонкое перо. Отцовский подарок на восемнадцатилетие, когда он ещё не ушёл, когда ещё пытался быть частью семьи. «Для особых случаев», – сказал он тогда. Я не спрашивала, какие случаи он имел в виду.

Сколько слов мне нужно?

Я думала об этом неделю. Длинное письмо? Объяснение, оправдание, прощание со всеми, кого знала? Нет. Это было бы нечестно – создавать иллюзию, что есть что-то, что можно объяснить. Есть что-то, в чём можно искать виноватых.

Короткая записка. Семь слов.

Я пишу:

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Почерк ровный – я не дрожу. Сердце бьётся спокойно – семьдесят два удара в минуту, я проверяла сегодня утром. Дыхание ровное. Ладони сухие.

Это не депрессия. Я знаю, как выглядит депрессия – была на терапии в девятнадцать, после того как отец ушёл. Это другое. Депрессия – это когда мир серый, когда всё болит, когда хочется плакать, но не можешь. Это – ясность. Чистота. Мир не серый; мир – какой есть. Он не болит; он просто есть. Я не хочу плакать; у меня нет причин для слёз.

У меня нет причин – ни для чего.

Мама будет винить себя. Я знаю это. Она прочитает записку и решит, что её Теория убила меня, что она не должна была оставлять черновик, что если бы она проводила со мной больше времени, если бы отвечала на мои вопросы, если бы была другой матерью… Она будет перебирать варианты до конца жизни, и ни один не будет правильным.

Я не виню её. Правда. Теория не создала пустоту – она только назвала её. Пустота была всегда, для всех двадцати семи цивилизаций, для всех миллиардов существ, которые когда-либо смотрели на звёзды и спрашивали «зачем?». Мама просто увидела её чётче, чем другие. И я увидела – её глазами, её словами, её безупречной логикой.