Пролог: Прах

Капсула была тёплой.

Лена держала её в ладонях уже семнадцать минут – она знала точно, потому что считала. Считать было проще, чем думать. Проще, чем признать, что металлический цилиндр размером с указательный палец нагрелся от её кожи до тридцати четырёх градусов, и это неправильно. Прах должен быть холодным. Мёртвое должно быть холодным.

Мать не была холодной. Даже сейчас.

Каюта на «Эйнштейне-1» измерялась не квадратными метрами – кубическими. Два и семь десятых куба личного пространства, если не считать койку, которая убиралась в стену, и рабочую консоль, которая выдвигалась из противоположной. Лена провела здесь последние одиннадцать месяцев бодрствования, не считая двадцати двух лет криосна, и за это время научилась ненавидеть каждый сантиметр матового пластика, каждую заклёпку, каждый сертификационный код, выбитый на панелях. Ненависть была несправедливой – каюта ничем не провинилась. Но ненавидеть неодушевлённое легче, чем живое. Или мёртвое.

Она положила капсулу на стол.

Руки опустели. Не так, как пустеют руки, когда отпускаешь что-то – а так, будто из них вынули кости. Лена посмотрела на свои ладони: сеть мелких шрамов от лабораторных порезов, ожог на левой от неисправного автоклава три года назад, мозоль на среднем пальце от стилуса, которым она делала пометки ещё в университете. Руки астробиолога. Руки учёного. Руки дочери, которая двадцать три года везла прах матери через половину Солнечной системы, чтобы развеять его в точке, до которой мать так и не добралась.

«Эйнштейн-1» едва заметно вибрировал – маневровые двигатели корректировали траекторию перед финальным выходом на позицию. Через сорок семь часов станция достигнет солнечного гравитационного фокуса: 550 астрономических единиц от Солнца, точка, в которой само светило превращается в линзу диаметром в полтора миллиона километров. Отсюда можно увидеть экзопланеты с разрешением в десять километров. Отсюда можно услышать шёпот галактики.

Если есть что слушать.

Если кто-то шепчет.

Лена отвернулась от капсулы и села на край койки. Матрас – если это можно назвать матрасом – подстроился под её вес, но не стал от этого удобнее. Двадцать три года назад, когда она поднималась на борт с другими одиннадцатью членами экипажа, ей казалось, что это путешествие изменит всё. Что она вернётся другим человеком. Что расстояние – физическое, измеримое в единицах, которые не укладывались в голове – сотрёт прошлое.

Оказалось, прошлое отлично переживает криосон.

Мать позвонила за три дня до старта.

Не по защищённому каналу – обычный видеозвонок, как будто речь шла о рецепте мисо-супа или расписании поездов до Сан-Паулу. Юко Окава сидела в своём кабинете в орбитальном поселении «Сан-Паулу-7», и за её спиной светились голографические модели звёздных систем – работа, которой она посвятила сорок лет жизни. Астрофизик. Первая женщина, рассчитавшая оптимальную траекторию для миссии SGL. Пионер.

Молчунья.

– Ты уверена? – спросила мать вместо приветствия.

Лена не стала уточнять, в чём именно она должна быть уверена. В решении лететь? В выборе профессии? В том, что хочет провести двадцать три года вдали от всего, что знала? Вопрос Юко никогда не касался очевидного.

– Я в экипаже. Медкомиссия пройдена. Контракт подписан.

– Это не ответ.

Лена промолчала. За спиной матери медленно вращалась модель системы Проксимы Центавра – одной из целей миссии. Красный карлик и его каменные дети, замершие в вечном танце вокруг остывающего огня. Мать изучала эту систему двадцать лет. Мать знала о ней всё, что можно узнать с расстояния в четыре световых года.

И мать никогда не объясняла, почему отказалась от места в экипаже первого SGL-прекурсора в 2098 году.

– Ты что-то нашла, – сказала Лена. Не вопрос. Утверждение. – В данных прекурсора. Тридцать лет назад.

Юко моргнула. Это было почти незаметно – та же привычка, которую Лена унаследовала вместе с разрезом глаз и ранней сединой. Моргать редко. Смотреть внимательно. Не показывать, что видишь.

– Данные прекурсора опубликованы, – сказала мать. – Всё, что там было.

– Всё?

Пауза.

В этой паузе уместилась вся жизнь Лены – от первых воспоминаний до этого момента. Мать, которая работала по ночам и никогда не объясняла над чем. Мать, которая могла часами говорить о гравитационном линзировании, но замолкала, когда Лена спрашивала, почему она не полетела. Мать, которая воспитала дочь-астробиолога, но никогда – ни разу за сорок два года – не сказала ей, что гордится.

– Ты всё равно полетишь, – сказала Юко. Не вопрос. Утверждение.

– Да.

– Тогда неважно.

– Мама…

– Удачи, Лена.

Связь оборвалась. Юко никогда не говорила «прощай» – только «удачи». Как будто удача могла заменить всё остальное. Как будто слова имели вес только тогда, когда их произносили перед уходом.

Это был последний раз, когда Лена видела мать живой.

Сообщение о смерти пришло через четырнадцать месяцев после старта, когда «Эйнштейн-1» пересёк орбиту Сатурна. Задержка связи составляла уже восемь часов, но это не имело значения – мёртвые не торопятся. Инсульт. Мгновенный. Юко Окава работала за консолью, анализируя данные о магнитном поле Эпсилона Эридана, когда сосуд в её мозге лопнул, как лопается перетянутая струна.

Лена узнала об этом из официального уведомления. Два абзаца. Дата, время, причина, распоряжения относительно имущества. Юко завещала кремировать своё тело и отправить прах дочери.

Без объяснений.

Без записки.

Без ответа на вопрос, который Лена носила в себе с детства и который так и не задала напрямую: что ты скрываешь?

Прах прибыл на станцию через три года – беспилотный грузовик догнал «Эйнштейн-1» на орбите Урана. Лена встречала капсулу у шлюзовой камеры, одна, пока остальные ещё спали в криокапсулах. Она думала, что должна плакать. Дочери плачут, когда умирают матери. Так положено. Так правильно.

Она не плакала. Она открыла капсулу, посмотрела на серый порошок внутри – всё, что осталось от шестидесяти семи лет жизни – и аккуратно закрыла. Потом положила в ящик под койкой.

С тех пор прошло одиннадцать лет.

Каждый день – кроме периодов криосна – Лена доставала капсулу, держала её в руках ровно столько, сколько требовалось, чтобы металл нагрелся до температуры тела, и убирала обратно. Ритуал. Наказание. Напоминание о том, чего она не хотела повторить.

Молчание убивает. Молчание – предательство. Молчание – трусость учёного, который нашёл что-то важное и решил, что другие не готовы знать.

Лена стала астробиологом, чтобы найти то, что мать скрыла. Чтобы доказать, что можно выбрать иначе.

Через сорок семь часов она получит шанс это сделать.

Интерком щёлкнул – мягко, как капля воды в тишине.

– Лена, – голос Маркуса, командира станции, был ровным и усталым одновременно. – Собрание экипажа через двадцать минут. Командный модуль.

– Принято.

Она не спросила, зачем. Маркус не стал бы отрывать людей от работы ради пустяков. Пятьдесят восемь лет жизни и шестнадцать лет командного опыта научили его ценить время – особенно здесь, где время измерялось расстоянием до Земли и годами задержки связи.

Лена встала. Мышцы ног напряглись – невесомость на станции была частичной, вращение обеспечивало примерно четверть земной силы тяжести, и за годы миссии тело научилось компенсировать. Она двигалась экономно, как учили на тренировках: не тратить энергию, не тратить кислород, не тратить ничего из того, что нельзя восполнить в пятнадцати миллиардах километров от дома.

Дом. Слово, которое давно потеряло смысл.

Она взяла капсулу со стола. Положила в нагрудный карман комбинезона – там, где билось сердце. Металл был тёплым. Мёртвым и тёплым.

Коридор за дверью каюты уходил в обе стороны – изогнутый, как внутренняя поверхность кольца, которым он и являлся. Жилые модули располагались на внешнем периметре вращающейся секции, и стены здесь были чуть выпуклыми, потолок – чуть вогнутым. К этому привыкаешь. Ко всему привыкаешь.

Лена повернула направо, к центральному хабу. Навстречу попался Рашид – пилот, ответственный за маневрирование – и кивнул ей молча. Он редко говорил больше необходимого. Лена ценила это. Слишком много слов на станции, где каждый знает каждого двадцать три года.

Хотя, если честно, они не знали друг друга. Знали привычки, расписания, профессиональные навыки. Знали, кто храпит и кто не переносит искусственный кофе. Но не знали того, что люди прячут под слоями функциональности – страхов, надежд, секретов.

Лена не знала, зачем Рашид на самом деле согласился на миссию без возможности вернуться при жизни. Не знала, почему Хань проводит ночи в обсерватории, глядя на данные, которые уже проанализировала трижды. Не знала, о чём думает Дмитрий, когда смотрит в пустоту глазами, видевшими слишком много.

Она не знала даже себя.

Нет, это неправда. Она знала себя слишком хорошо. Знала, что везёт с собой не память о матери – приговор. Знала, что ищет не жизнь в космосе – ответы. Знала, что если найдёт то, что мать скрывала, то не сможет молчать.

Потому что молчание – это то, что делала Юко. А Лена поклялась быть другой.

Командный модуль располагался в центре хаба – сферическое помещение с обзорными экранами вместо стен. Сейчас экраны показывали данные телеметрии, но Лена знала, что достаточно одной команды, чтобы они превратились в окна в космос. В черноту, пронизанную светом звёзд, которые отсюда выглядели так же, как с Земли. Расстояние не имело значения для света. Только для людей.

Экипаж собирался по одному. Юн – самый молодой, двадцать девять, хотя биологически ему было шесть после криосна – уже сидел за консолью связи, пальцы порхали над голографическим интерфейсом. Хань стояла у дальнего экрана, скрестив руки на груди, и смотрела на график гравитационных искажений. Амара появилась следом за Леной, кивнула всем сразу и никому конкретно, заняла своё место у медицинской панели.

Маркус ждал, пока соберутся остальные. Он стоял в центре – не потому что любил внимание, а потому что отсюда видел всех. Пятьдесят восемь лет оставили на его лице глубокие морщины, но глаза были молодыми. Настороженными. Как у человека, который однажды видел, как рушится то, что считал незыблемым.

Шестнадцать лет назад его семья погибла при эвакуации поселения «Ганимед-3». Ложная тревога. Автоматические системы приняли солнечную вспышку за угрозу и запустили протокол. Давка в шлюзах. Тридцать семь погибших, включая жену и двух детей Маркуса.

Он никогда не говорил об этом. Лена знала из досье – командир имел доступ к личным делам экипажа, но и члены экипажа имели право знать о командире. Она прочитала сухие строчки рапорта и подумала: вот ещё один, кто носит в себе молчание.

– Все здесь, – сказал Маркус, когда последним вошёл Томас, физик плазмы. – Хорошо.

Он не стал спрашивать о самочувствии или настроении. Не стал начинать с шутки, как делали командиры в фильмах. Маркус экономил слова так же, как станция экономила воздух.

– Сорок семь часов до выхода на позицию. – Он вывел на экран трёхмерную модель траектории. – Последняя корректировка через двенадцать часов. Потом – точка невозврата.

Лена смотрела на модель. Жёлтая линия – траектория станции – изгибалась вокруг невидимого центра притяжения, словно вода, огибающая камень в ручье. На самом деле никакого камня не было. Только гравитация Солнца, растянутая на пятьсот пятьдесят астрономических единиц, создающая линзу из пустого пространства.

– Связь с Землёй, – продолжал Маркус. – Задержка сейчас – семьдесят шесть часов. После выхода на позицию начнётся окно синхронизации. Восемнадцать месяцев, в течение которых мы сможем вести наблюдения. Потом – восемьсот сорок семь лет до следующего окна.

Восемьсот сорок семь лет. Цифра, которая не помещалась в голове. Когда они закончат – если они закончат – человечество, возможно, расселится по всей Солнечной системе. Или вымрет. Или трансформируется во что-то, чему ещё нет названия. Они не узнают. Они будут мертвы задолго до того, как сигнал достигнет следующей цивилизации, способной его принять.

– Вопросы? – спросил Маркус.

Юн поднял руку – привычка из юности, которую он так и не изжил.

– Приёмники настроены на полный спектр?

– Да. Начиная с Н-12 часов.

– Передатчики?

– В режиме ожидания. Пока не решим, что передавать.

Это был главный вопрос, который висел над миссией с момента запуска. «Эйнштейн-1» мог слушать – и мог говорить. Солнечный гравитационный фокус усиливал сигналы в обе стороны. Если там, в глубине космоса, кто-то был – они могли его услышать. И могли быть услышаны.

Протокол первого контакта лежал в архивах станции, нетронутый, как музейный экспонат. Его составляли на Земле, в комиссиях ООН и Консорциума, люди, которые никогда не были дальше лунной орбиты. Люди, которые не понимали, что значит – быть в пятнадцати миллиардах километров от дома и услышать голос из-за звёзд.

Если там вообще есть голос.

Мать верила, что есть. Лена была в этом уверена – не из слов, из молчания. Юко Окава не стала бы молчать о пустоте. Молчат о том, что важно. О том, что опасно. О том, что меняет всё.

– Ещё вопросы? – Маркус обвёл взглядом экипаж.

Тишина.

– Тогда разойтись. Стандартные дежурства до Н-12.

Лена вернулась в каюту.

Капсула в кармане давила на грудь – не весом (там было меньше ста граммов), а присутствием. Мать была здесь. Мать была везде, где была Лена – немая, необъяснимая, невыносимая.

Она достала капсулу и положила на стол. Серый металл блестел в искусственном свете. На крышке была выгравирована надпись – Лена сама заказала её на станции «Ганимед-Транзит», пока грузовик с прахом ждал стыковки.

Юко Окава. 2080-2147. Смотрела на звёзды.

Не «любила». Не «изучала». «Смотрела». Потому что смотреть – это всё, что делала мать. Смотреть и молчать.

Лена села на койку и закрыла глаза.

Сорок семь часов. Потом – ответы или тишина. Истина или пустота. То, что мать скрывала, или ничего.

Она не знала, чего боится больше.

Сон не шёл.

Лена лежала в темноте – свет в каюте погас по расписанию, имитируя земную ночь – и слушала тишину. Станция никогда не была по-настоящему тихой: вентиляция гудела на нижней границе слышимости, переборки потрескивали от перепадов температуры, где-то далеко пульсировал ритм генераторов. Но мозг привыкал к этим звукам, вычитал их из восприятия, и оставалась тишина. Густая. Весомая. Тишина пятнадцати миллиардов километров пустоты.

Лена думала о матери.

Не о последнем разговоре – о другом. О том, как Юко приходила в её комнату ночью, когда думала, что Лена спит. Садилась на край кровати, не касаясь дочери, и смотрела. Просто смотрела. Иногда минуту, иногда десять. Потом уходила, беззвучно, как пришла.

Лена притворялась, что спит. Каждый раз. Потому что если бы она открыла глаза, если бы заговорила – мать ушла бы и не вернулась. Какой-то детский инстинкт подсказывал: эти ночные визиты – единственное, что мать может дать. Не слова. Не объяснения. Только присутствие в темноте.

Теперь Лена понимала: мать приходила не чтобы утешить. Приходила, чтобы убедиться. Что дочь жива. Что дочь дышит. Что мир, в котором Юко хранила свой секрет, ещё не рухнул.

Что за секрет мог заставить женщину проверять каждую ночь, цел ли её ребёнок?

Интерком щёлкнул снова.