Пролог: Зал Исходников

Коридор не имел конца.

Это было первое, что понимал каждый входящий – если «понимать» вообще применимо к существам, впервые переступавшим порог Зала. Стены из чего-то, что не было ни металлом, ни камнем, ни светом, уходили вперёд, и перспектива не схлопывалась в точку, как должна была по законам оптики. Она просто продолжалась. Тысячи метров. Десятки тысяч. Дальше счёт терял смысл.

Архивариус двигался медленно – не потому что устал, усталость осталась где-то в геологических пластах его прошлого, – а потому что спешить было некуда. Он хранил записи четырёх тысяч цивилизаций. Четыре тысячи раз разумная жизнь смотрела в лицо неизбежному и делала выбор, которого не существовало. Четыре тысячи некрологов, написанных теми, кто умирал, чтобы родиться заново.

За ним следовал гость.

Архивариус не оборачивался. Он знал, что гость там, – знал так же, как знал траекторию каждой частицы в радиусе семнадцати световых минут, как знал химический состав атмосферы третьей планеты жёлтого карлика в двадцати парсеках отсюда, как знал, что через четыреста двенадцать лет эта атмосфера перестанет поддерживать углеродную жизнь. Знание не требовало взгляда. Взгляд был атавизмом, милой привычкой, которую некоторые из них сохраняли – как люди сохраняют аппендикс.

Люди. Он поймал себя на этом слове и остановился.

– Здесь, – произнёс он, и голос прозвучал одновременно снаружи и внутри, вибрацией в воздухе и резонансом в структурах, которые гость ещё не осознавал как часть себя. – Мы начнём здесь.

Первая голограмма активировалась беззвучно. Свет сгустился, принял форму – и перед ними возникло существо.

Оно напоминало медузу, если медуза могла бы достигать размеров жилого модуля и светиться изнутри фосфоресцирующими узорами. Купол пульсировал медленно, лениво, и с каждой пульсацией по его поверхности пробегали волны паттернов – геометрические структуры невозможной сложности, фракталы, вписанные во фракталы, вписанные в кривые, которым не существовало названий в человеческой математике.

– Исходник номер семь, – сказал Архивариус. В его голосе появилась пауза, короткое заикание, которое могло бы показаться техническим сбоем, но было чем-то иным. – Мы называем их… нет, это неточно. У нас нет «названий» в вашем понимании. Мы… указываем. Идентифицируем. Это – Семь.

Медуза продолжала пульсировать. Узоры на её куполе складывались в последовательности, распадались, собирались вновь.

– Они обитали в метановых океанах газового гиганта. Четвёртая планета двойной системы, восемьсот световых лет… – снова пауза. – Эти числа ничего не значат. Я перевожу в ваши единицы, но перевод теряет суть. Они были далеко. И давно.

Гость молчал. Архивариус не ожидал ответа – гости редко отвечали в начале экскурсии. Слишком много информации, слишком мало контекста. Он помнил это состояние. Или думал, что помнил. Границы памяти размывались после первых нескольких тысячелетий.

– Их звезда должна была погибнуть, – продолжил он. – Не взрыв. Медленное угасание. Постепенное охлаждение метановых морей. Они бы замёрзли за триста поколений. Мы пришли за сто двадцать.

Голограмма сместилась, и теперь медуза была не одна. Вокруг неё клубились другие – сотни, тысячи, мириады светящихся куполов, и все они пульсировали в унисон, создавая единый паттерн, огромный и сложный, как вышитый фракталами гобелен.

– Они отказались.

Пауза была длиннее обычного. Архивариус смотрел на голограмму, и если бы у него были выражения лица в привычном смысле, оно могло бы называться задумчивым.

– Это… сложно объяснить. У вас есть слово «отказ». Негативное. Подразумевает сопротивление. Упрямство. Глупость. Их отказ был… иным. Они знали, что умрут. Они выбрали красоту.

Узоры на голограмме достигли пика сложности, и Архивариус жестом – движением того, что могло бы быть рукой, – выделил один фрагмент. Геометрическая структура, вписанная в октаэдр, вписанный в спираль, вписанную в нечто, для чего не существовало ни слов, ни образов.

– Это их последнее произведение. Создано за семьдесят лет до финального угасания. Все они – каждый разум в их океанах – работали над ним одновременно. Семнадцать миллиардов сознаний, объединённых в единый акт творения.

Он повернулся к гостю, и то, что заменяло ему глаза, на мгновение встретилось с тем, что заменяло глаза гостю.

– «Мы были красивы», – процитировал Архивариус. – Они оставили эту… фразу. Это перевод, разумеется. Приблизительный. Оригинал был биохимической последовательностью, выраженной через синхронизированные пульсации миллиардов тел. Он длился сорок семь часов. «Мы были красивы. Запомните это».

Голограмма погасла.

Они двинулись дальше.

Коридор продолжался, и с каждым шагом по сторонам активировались новые ниши. Существа, которые никогда не встречались при жизни, теперь соседствовали в посмертии – электронные призраки, записи последних мгновений, последних слов, последних выборов.

– Номер двадцать три, – Архивариус указал на кристаллическую структуру, парившую в следующей нише. – Кремниевая жизнь. Они думали… нет, «думать» – неправильное слово. Они резонировали. Их мысли были вибрациями в кристаллических решётках, распространявшимися со скоростью звука в твёрдых телах.

Кристалл медленно вращался. Его грани отражали свет, которого не было, создавая калейдоскоп переливов – синий, фиолетовый, цвета за пределами видимого спектра.

– Они не понимали концепцию «индивидуальности». Для них каждый кристалл был одновременно частью и целым. Когда мы объяснили, что их планета будет уничтожена сейсмической нестабильностью, они… – пауза, – …они не испугались. Страх требует осознания собственной отдельности. Они просто приняли информацию как новую вибрацию и интегрировали её в общий резонанс.

– Они согласились? – Гость наконец заговорил, и его голос был странным даже для него самого. Вопрос прозвучал одновременно как произнесённые слова и как нечто большее – намерение, облечённое в звук.

Архивариус остановился.

– Вы говорите, – констатировал он. – Это быстрее, чем обычно.

– Они согласились на вакцинацию?

– «Согласие», – Архивариус произнёс слово так, будто пробовал его на вкус и находил недостаточным. – Ваш язык полон таких слов. Согласие. Отказ. Выбор. Вы строите из них стены, как будто реальность можно разделить на комнаты. Они не согласились и не отказались. Они… – долгая пауза, почти целая секунда тишины, – …они спросили, что останется.

Гость ждал.

– Мы ответили: всё и ничего. Они резонировали над этим ответом три года. Затем они позволили трансформации начаться. Но перед этим один из них – часть их, грань их, я не знаю, как объяснить индивидуальность того, что не было индивидуальным, – создал последнюю вибрацию.

Кристалл в голограмме начал вибрировать, и звук заполнил коридор. Не музыка в человеческом понимании – последовательность частот, каждая из которых была чистой, математически точной, лишённой обертонов. Звук проникал в то, что было телом гостя, и создавал отклик в структурах, о существовании которых гость только начинал догадываться.

– «Мы не сердимся», – перевёл Архивариус. – «Мы просто скорбим».

Вибрация стихла.

– По кому? – спросил гость.

– По тому, кем были. По тому, кем станут. По промежутку между. – Архивариус снова двинулся вперёд. – Скорбь – одна из немногих эмоций, которые переносят трансформацию. Она меняет форму, но не исчезает. Я… – ещё одна пауза, – …я всё ещё помню скорбь. Иногда.

Коридор ветвился. Или расширялся. Или оставался прежним, а пространство вокруг него менялось – гость не мог определить разницу, и, возможно, разницы не было. Голограммы множились: справа, слева, сверху, снизу – понятия, которые теряли смысл в геометрии, не предназначенной для человеческого восприятия.

– Триста семь, – Архивариус указал на облако светящегося газа, медленно пульсировавшее в нише. – Газовая жизнь. Они существовали в атмосфере коричневого карлика, в слое между замерзающим водородом и смертоносными давлениями глубин. Их тела – если слово «тело» вообще применимо – были вихрями, самоподдерживающимися структурами в турбулентных потоках.

Облако расширялось и сжималось, и в его переливах можно было угадать нечто – намёк на сознание, на намерение, на присутствие, которое наблюдало из-за завесы плазмы.

– Их убивала не катастрофа, – продолжил Архивариус. – Эволюция их звезды. Коричневый карлик захватил большую планету, и гравитационное возмущение изменило атмосферные слои. Зона обитания сжималась. Через восемьсот их лет она бы исчезла.

– Восемьсот лет – долгий срок, – заметил гость.

– Для вас. – Архивариус не вкладывал в это суждения, просто констатировал. – Для них это было семь поколений. Они жили долго. Думали медленно. Облако, которое вы видите, – один разум. Ему было четыреста лет на момент записи.

Гость смотрел на облако, пытаясь представить сознание, растянутое на столетия, мысли, которые формируются десятилетиями.

– Что они сказали?

– Они сказали много. Их последнее сообщение длилось семнадцать лет – они начали его, когда мы прибыли, и закончили, когда трансформация была уже необратима. – Архивариус замолчал, и пауза была не технической, а чем-то иным. Чем-то близким к уважению. – Я переведу ключевой фрагмент. Перевод потеряет ритм, потеряет… вкус. Но смысл сохранится.

Облако в голограмме начало пульсировать ярче, и его переливы сложились в узор – не геометрический, как у медузы, но текучий, постоянно меняющийся, как музыка, записанная светом.

– «Наши дети будут лучше нас», – произнёс Архивариус. – «Они увидят больше. Узнают больше. Переживут больше. Наши дети не будут нами. Это не трагедия. Это цель. Мы были семенами. Они будут цветами. Пусть они не помнят почву, из которой выросли. Почва не ищет благодарности».

Гость молчал.

Архивариус дал тишине длиться столько, сколько было нужно. Время здесь не торопило.

– Они не сопротивлялись, – сказал наконец гость.

– Определите «сопротивление».

– Они… приняли.

– Они поняли. – Архивариус снова двинулся вперёд. – Понимание не равно принятию. Понимание – это когда видишь, что альтернативы нет. Принятие – когда перестаёшь злиться на отсутствие альтернатив. Некоторые понимали, но не принимали. Мы храним их записи с той же заботой.

Они прошли мимо сотен ниш, и каждая рассказывала историю. Существа, состоявшие из чистой энергии, чьи «тела» были паттернами в магнитных полях звезды. Колонии микроорганизмов, достигшие коллективного сознания через миллиарды лет эволюции. Создания, жившие в кристаллических структурах ледяных лун, для которых вода была смертельным ядом. Симбиоты, неспособные существовать поодиночке, – каждая пара была единым разумом, и смерть партнёра означала уничтожение обоих.

Архивариус комментировал некоторые записи, проходил мимо других в молчании. Гость перестал задавать вопросы после первого часа – или первой тысячи лет, время здесь текло странно, – и просто впитывал.

– Номер тысяча сто семьдесят четыре, – Архивариус остановился перед нишей, в которой парило нечто, не поддающееся описанию. Оно было одновременно маленьким и огромным, простым и бесконечно сложным, и глаза гостя – или то, что их заменяло, – не могли удержать его образ дольше мгновения.

– Что это?

– Мы не знаем. – Архивариус произнёс это просто, без смущения. – Они жили в измерениях, которые мы не можем воспринять. Мы контактировали с их… тенью. Проекцией. Они знали о своём угасании – их реальность коллапсировала, схлопывалась сама в себя. Они попросили помощи. Мы помогли.

– Как можно помочь тому, чего не понимаешь?

– Так же, как вы помогаете друг другу. – Пауза. – Вы не понимаете сознание того, кому помогаете. Вы не знаете, что другой чувствует на самом деле. Вы не можете проникнуть в его переживания. Но вы всё равно протягиваете руку, когда видите падающего. Мы – то же самое. В большем масштабе.

Гость смотрел на непостижимую форму, пытаясь удержать хотя бы тень её образа.

– Они оставили сообщение?

– Они оставили… след. Мы не можем его воспроизвести. Но мы сохранили. Может быть, однажды появятся те, кто сможет прочитать.

Коридор вёл глубже, и ниши становились старше. Гость чувствовал это – не визуально, не физически, а каким-то новым чувством, которое не имело названия. Древность пропитывала это место, как запах пропитывает ткань.

– Вы собираете некрологи, – сказал гость. Это не было вопросом.

– Мы собираем память, – ответил Архивариус. – Некролог – это конец. Память – это мост. То, что они были, не исчезает. Оно становится частью того, что будут другие.

– Вакцинированные?

– Любые. Всё связано. Когда семь исходника научились создавать геометрические узоры в метановых океанах, они добавили во вселенную красоту, которой раньше не существовало. Эта красота не исчезла, когда исчезли они. Она продолжает существовать – в нас, в тех, кого мы спасли, в структурах, которые мы строим.

Архивариус остановился перед нишей, которая отличалась от других. Она была пуста – или казалась пустой. Тусклое свечение, почти неразличимое, едва намекало на присутствие.

– Номер один, – сказал Архивариус, и впервые в его голосе появилось нечто, напоминающее благоговение.

– Первые?

– Первые, кого мы спасли. Или – первые, кто спас нас. Я больше не уверен в разнице.

Гость всматривался в почти пустую нишу, пытаясь различить хоть что-то.

– Какими они были?

– Этого я сказать не могу. Не потому, что не хочу. Потому что не знаю. – Архивариус замолчал надолго, и тишина была плотной, как пространство между звёздами. – Они существовали до нас. Они создали вакцину. Или нашли её. Или стали ею – у меня нет слов, которые не искажали бы правду. Когда мы появились – те, кем мы были до Перехода, – они уже ждали. Они знали, что мы придём. Они знали, что нам понадобится помощь.

– Сколько им было лет?