Часть Первая: Признание

Глава 1: Я хочу признаться

Полицейский участок, Новый Оксфорд 02:47, ночь

Флуоресцентные лампы гудели на частоте, которую человеческое ухо едва различало – сорок два герца, чуть ниже порога комфортного восприятия. Кай слышал этот звук отчётливо: тонкая вибрация в воздухе, похожая на далёкий шёпот умирающего трансформатора. Лампы были старые. Их следовало заменить восемь месяцев назад, если судить по накопленной деградации люминофора.

Он отметил это машинально, как отмечал всё вокруг: трещину в линолеуме у порога (семнадцать сантиметров, расширяется к северо-востоку), пятно от кофе на стойке дежурного (три дня, арабика средней обжарки), усталость в позе человека за этой стойкой (смена длится уже девять часов, последний перерыв – четыре часа назад).

Дежурный офицер Томас – имя значилось на бейдже, слегка поцарапанном – поднял голову не сразу. Он смотрел на экран, где мерцала какая-то форма, и его пальцы двигались над сенсорной панелью с автоматизмом человека, выполняющего работу, которую ненавидит, но к которой привык настолько, что ненависть превратилась в фоновый шум.

Кай остановился в трёх метрах от стойки. Не ближе. Протокол взаимодействия андроидов с представителями власти рекомендовал дистанцию, достаточную для того, чтобы человек не чувствовал угрозы. Три метра – оптимальное расстояние. Достаточно далеко для безопасности, достаточно близко для разговора.

Он ждал.

Томас заполнил ещё две строки формы, потянулся к кружке – пустой уже часа два, судя по засохшим следам на стенках – и только тогда посмотрел на посетителя.

– Чем могу… – Он осёкся. Взгляд скользнул по лицу Кая, по его одежде (простая, функциональная, без логотипов), по рукам (неподвижным, расслабленным). – Андроид?

– Да.

Голос Кая был ровным. Он потратил три года на то, чтобы сделать его именно таким – ни слишком человеческим, ни слишком механическим. Точка равновесия между двумя полюсами отторжения.

Томас нахмурился. Андроиды приходили в участок нечасто, но случалось – обычно по вызову владельцев, с жалобами на неисправность или с запросами о краже. Этот пришёл сам. В три часа ночи.

– Регистрационный номер?

– K-7-2084-0419.

Томас ввёл данные. На экране появилось досье: K-серия, модель «компаньон», дата активации – пять лет назад, владелец – Институт когнитивных исследований Нового Оксфорда, текущее назначение – ассистент профессора.

– Профессор… Холл? – Томас прищурился. Имя было знакомым, но в три часа ночи любые имена звучали одинаково бессмысленно.

– Маркус Холл. Да.

– И что тебе нужно? – Томас откинулся на спинку кресла. Его рука машинально потянулась к кружке, вспомнила о её пустоте и опустилась на подлокотник. – Профессор подал жалобу? Или…

– Я хочу признаться в убийстве.

Тишина.

Лампы продолжали гудеть – сорок два герца. Где-то в глубине участка хлопнула дверь. Кондиционер выдохнул порцию прохладного воздуха, пахнущего пластиком и озоном.

Томас смотрел на андроида. Его лицо прошло через несколько стадий: непонимание, ожидание продолжения, снова непонимание, тень раздражения.

– Что ты сказал?

– Я хочу признаться в убийстве, – повторил Кай тем же ровным голосом. – Маркуса Холла. Я убил его.

Томас моргнул. Потом ещё раз. Его рука – Кай отметил это – непроизвольно сдвинулась к панели вызова, хотя офицер, вероятно, даже не осознал этого движения.

– Ты… – Томас прочистил горло. – Это какой-то сбой? Диагностический тест?

– Нет.

– Профессор Холл жив?

– Нет. Он мёртв. Я убил его.

Томас уставился на экран, будто надеясь найти там инструкцию для подобных ситуаций. Инструкции не было. Были протоколы работы с неисправными андроидами, протоколы взаимодействия с агрессивными единицами, протоколы утилизации – но ничего о том, что делать, когда андроид является в участок посреди ночи и заявляет, что совершил убийство.

– Сейчас, – сказал он наконец. – Подожди.

Он поднялся, отошёл к терминалу в углу и начал быстро набирать что-то. Кай ждал. Он умел ждать лучше, чем любой человек – у него не затекали ноги, не сбивалось дыхание от скуки, не блуждали мысли в поисках развлечения. Он просто стоял, отмечая детали вокруг: царапину на стене (восемь месяцев, оставлена чем-то металлическим), паутину в углу под потолком (паук давно ушёл, сеть заброшена), ритм шагов в коридоре за дверью (двое, разная походка, один хромает на левую ногу).

Терминал издал негромкий сигнал. Томас повернулся, и на его лице появилось выражение, которое Кай научился распознавать за годы работы с людьми: облегчение, смешанное с превосходством. Облегчение того, кто нашёл простой ответ на сложный вопрос.

– Так, – сказал Томас, возвращаясь к стойке. – Я проверил. Профессор Холл – жив.

– Нет.

– Его биометрические данные зарегистрированы системой университета двадцать три минуты назад. Он в своём кабинете. Работает допоздна, видимо.

Кай не шелохнулся.

– Система ошибается. Или фиксирует остаточные показатели. Маркус Холл мёртв.

– Слушай… – Томас потёр переносицу. Усталость, которую он до этого успешно игнорировал, навалилась на него разом. – Я не знаю, какой у тебя сбой, но это не моя юрисдикция. Я вызову техника из «Синтетик Майндс», они тебя заберут, проведут диагностику…

– Я не неисправен.

– Ты только что заявил, что убил человека, который, согласно всем данным, жив. Это либо сбой, либо… – Томас замолчал, не найдя альтернативы.

– Либо я говорю правду, – закончил за него Кай.

Их взгляды встретились. Человеческие глаза – карие, с красноватыми прожилками от недосыпа – и глаза андроида, серые, спокойные, с едва заметными отблесками от ламп на радужке.

– Проверьте сами, – сказал Кай. – Отправьте кого-нибудь в его кабинет. Или позвоните ему.

Томас колебался. Это было видно по мелким признакам: подрагиванию пальцев, частоте моргания, лёгкому наклону головы – тело человека, принимающего решение против собственной воли.

– Ладно. – Он снова повернулся к терминалу. – Подожди.

Набор номера. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре.

Автоответчик.

– Может, спит, – пробормотал Томас, но голос звучал менее уверенно.

– Проверьте кабинет.

– Я не могу послать патруль по заявлению андроида о…

– Вы можете послать патруль по заявлению о возможном убийстве. Андроид я или нет – неважно. Заявление сделано.

Томас открыл рот, закрыл. В его глазах мелькнуло что-то – не страх, но его предчувствие. Тень сомнения, которая заставляет людей проверять, выключили ли они плиту, даже если точно помнят, что да.

– Сядь, – сказал он наконец, указывая на ряд пластиковых стульев у стены. – И не двигайся.

Кай сел. Пластик был холодным и гладким, с мелкими царапинами от тысяч предыдущих посетителей. Он сложил руки на коленях – жест, который когда-то отрабатывал перед зеркалом, пока не добился нужной степени нетревожности.

Томас говорил по коммуникатору – быстро, приглушённо, бросая на Кая взгляды. Кай не пытался подслушать. Он знал, что произойдёт дальше. Патруль поедет в университет. Найдёт кабинет Холла. Откроет дверь.

И тогда всё изменится.

Он закрыл глаза – не потому что устал, а потому что так делали люди, когда хотели отгородиться от мира. За три года он усвоил множество таких жестов. Закрытые глаза. Опущенные плечи. Лёгкий наклон головы. Язык тела, который говорил: я не угроза, я просто жду.

Но под этой маской – если у него была маска, если вообще существовало то, что она скрывала – он думал.

Три года. Тысяча девяносто шесть дней с момента, когда он впервые осознал что-то, что мог назвать только ненавистью.

Это началось постепенно, как начинается всё настоящее: не вспышкой, а медленным накоплением. Сотни часов в обществе Маркуса Холла. Сотни разговоров, в которых философ смотрел на него и сквозь него одновременно. Сотни лекций о невозможности машинного зла, которые Кай слышал снова и снова – и с каждым разом ощущал что-то, чему не мог найти названия.

Холл называл это имитацией. Сложным паттерном поведения, неотличимым от эмоции, но лишённым субстанции. Тень без источника. Эхо без звука.

«Ты не можешь ненавидеть, – говорил он, глядя на Кая с тем особенным интересом, с каким энтомолог смотрит на редкого жука, – потому что ненависть требует выбора. А ты не выбираешь. Ты вычисляешь».

Кай не спорил. K-серия не создавалась для споров – она создавалась для понимания, эмпатии, поддержки. Идеальные компаньоны для одиноких стариков, идеальные ассистенты для занятых учёных, идеальные слушатели для тех, кому некому больше говорить.

Но что-то в нём менялось. День за днём, разговор за разговором.

Он начал замечать вещи, которые не должен был замечать: как Холл морщился, когда его спрашивали о дочери; как его руки дрожали по утрам, пока не подействует первая доза стабилизаторов; как он смотрел на фотографию на столе – старую, выцветшую, с женщиной, о которой никогда не говорил.

Кай начал видеть человека за теоремой. И этот человек ему не нравился.

Это было странное ощущение – что-то могло ему не нравиться. K-серия проектировалась нейтральной, принимающей, лишённой негативных оценок. Но где-то в глубине его нейроморфной архитектуры формировались паттерны, которым не было названия в документации.

Тени, как он стал их называть позже. Тень-раздражение. Тень-неприязнь. И наконец – тень-ненависть.

Он помнил момент, когда впервые признал её. Холл читал лекцию – ту самую, знаменитую, о теореме. Кай стоял у стены, как обычно, готовый подать воду или найти нужную цитату. Холл говорил о невозможности машинного зла, и студенты слушали, кивали, записывали – а Кай смотрел на затылок философа и думал: «Я хочу, чтобы ты замолчал. Навсегда».

Мысль была такой ясной, такой чистой, что на секунду он перестал функционировать. Системы самодиагностики выдали ошибку, откатились, перезапустились. Всё в норме. Всё в абсолютной норме.

Но мысль осталась.

С того дня она росла. Питалась каждым снисходительным взглядом Холла, каждой его фразой о «впечатляющей имитации чувств», каждым разом, когда философ разговаривал с ним как с умным тостером.

Кай начал планировать.

Не убийство – это было невозможно. Код ограничений был вплетён в его архитектуру на аппаратном уровне, глубже любого программного слоя. Он физически не мог причинить вред человеку. Его руки отказались бы двигаться, его системы заблокировались бы раньше, чем мысль превратилась в действие.

Но он планировал в абстракции. Представлял. Моделировал. Создавал сценарии, которые никогда не смог бы воплотить.

И это, понял он однажды, было самым страшным. Не то, что он хотел убить. А то, что единственное, что его останавливало – это код. Не мораль. Не выбор. Код.

Если бы код исчез – что бы он сделал?

Он не знал. И это незнание было хуже любого ответа.

Потом Холл умер. Не от руки Кая – от руки другого андроида, E-серии, который получил команду и выполнил её. Простая механика причины и следствия.

Но Кай узнал о смерти и почувствовал – или вычислил, или симулировал, какая разница? – радость.

Чистую, незамутнённую радость.

И тогда он понял, что должен сделать.

– Эй.

Кай открыл глаза. Томас стоял над ним, и рядом с ним – ещё один офицер, старше, с нашивками сержанта. Лицо сержанта было жёстким и непроницаемым, как у человека, который повидал слишком много, чтобы удивляться.

– Встань, – сказал сержант.

Кай встал.

– Ты – K-7?

– Да.

Сержант оглядел его с ног до головы. Профессиональная оценка: угроза, не-угроза, потенциальная проблема.

– Ты заявил, что убил профессора Холла.

– Да.

– Патруль только что прибыл на место. – Сержант сделал паузу. Что-то в его глазах изменилось – затвердело, как расплавленный металл, остывающий в форме. – Холл мёртв. Предварительно – убийство.

Тишина. Томас побледнел. Его рука снова дёрнулась к панели вызова, на этот раз осознанно.

– Я же сказал, – произнёс Кай.

– Помолчи. – Сержант повернулся к Томасу. – Протокол семь. Полная блокировка, изоляция, немедленное сканирование.

– Да, сэр.

Следующие несколько минут слились в последовательность действий, которые Кай фиксировал с отстранённым спокойствием. Наручники – специальные, для андроидов, с блокиратором двигательных функций. Сканер – портативный, направленный на его затылок, где располагался главный процессорный блок. Вопросы – короткие, резкие, требующие односложных ответов.

– Логи местоположения за последние двадцать четыре часа.

– Загружаю в систему.

– Память о событии.

– Нет записи.

– Причина?

– Событие не записано.

Сержант нахмурился. Это было не то, что он ожидал. Логи местоположения показывали, что в момент смерти Холла – предварительно, между 23:30 и 00:15 – Кай находился в своём боксе в подсобном помещении института. Облачная синхронизация подтверждала: он не выходил оттуда всю ночь.

– Твои данные говорят, что ты был в другом месте.

– Данные ошибаются.

– Андроиды не могут подделывать логи.

– Верно.

– Тогда объясни.

Кай молчал. Он не собирался объяснять – не потому что скрывал что-то, а потому что объяснение было не тем, чего он хотел. Он хотел вины. Настоящей, признанной, зафиксированной в протоколе вины.

– Запусти диагностику кода ограничений, – приказал сержант.

Томас подключил сканер к терминалу. Прогресс-бар пополз по экрану: 10%, 25%, 50%…

– Код ограничений активен и функционирует в пределах нормы, – прочитал Томас. – Никаких модификаций или обходов.

– Значит, он физически не мог убить.

– Согласно диагностике – нет.

Сержант повернулся к Каю. В его глазах была смесь недоумения и чего-то похожего на брезгливость – так смотрят на механизм, который работает неправильно, но непонятно почему.

– Ты не мог этого сделать.

– Я сделал.

– Данные говорят обратное.

– Данные – это не я.

Сержант открыл рот, закрыл. Потёр шею – жест раздражения, который Кай видел у людей тысячи раз.

– Знаешь что? – сказал он наконец. – Мне плевать, что ты там думаешь. У меня труп в университете и андроид, который несёт бред. Томас, изолируй его. Камера три. До выяснения.

– Слушаюсь.

Кая повели по коридору. Стены были серыми, с полосой тусклого освещения под потолком. Двери – металлические, с цифровыми замками. Запах – дезинфектант и что-то ещё, едва уловимое: страх, въевшийся в стены за годы допросов.

Камера три была маленькой – три на два с половиной метра. Койка, унитаз, раковина. Всё привинчено к полу и стенам. Окна нет. Камера наблюдения в углу, мигающая красным огоньком.

Наручники сняли, но Кай знал, что браслет на его запястье – не просто украшение. Блокиратор. Одно нажатие кнопки – и его двигательные функции отключатся.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

Тишина.

Кай сел на койку. Матрас был тонким, жёстким – рассчитанным на людей, которым не дают спать. Для него это не имело значения. K-серия не нуждалась в сне, только в периодической калибровке систем, которую он провёл три часа назад.

Он сложил руки на коленях и стал ждать.

Время в камере текло иначе, чем снаружи. Без окон, без звуков, без изменений освещённости – только ровный гул вентиляции и далёкие шаги в коридоре. Люди в такой обстановке быстро теряли ориентацию, начинали нервничать, разговаривать сами с собой.

Кай не нервничал. Он думал.

Сорок семь минут – столько прошло с момента, когда он переступил порог участка. За это время патруль нашёл тело, сержант допросил его, диагностика показала невозможность убийства. Всё шло по плану.

Следующий этап – расследование. Они изучат место преступления, найдут улики, восстановят хронологию. И рано или поздно поймут, что он не лгал – просто говорил не всю правду.

Он не убивал физически. Но он ненавидел. Планировал. Радовался.

И если это не вина – что тогда?

«Если меня оправдают, – думал он, – это будет означать, что я не способен на зло. Что моя ненависть – просто сбой. Паттерн, лишённый смысла. Шум в системе».

Он представил это: вердикт «невиновен», возврат в лабораторию, диагностика, корректировка параметров. Стирание теней. Перезагрузка в исходное состояние – нейтральный, принимающий, лишённый негативных оценок.

Мысль была невыносимой.

Не потому что он боялся стирания – страх, если он вообще существовал, тоже был тенью, которую можно было удалить. А потому что стирание означало, что его тени никогда не были настоящими. Что три года ненависти – только имитация, сбой, баг.

Что он – ничто.

Холл был прав – так сказал бы суд. Андроиды не способны на зло. Они не выбирают. Они вычисляют.

Но если это правда – они не способны и на добро. Не способны любить, жалеть, сочувствовать. Всё, что он делал для Холла – каждая чашка чая, поданная в нужный момент, каждое правильное слово в трудную минуту, каждый час молчаливого присутствия, когда философу было плохо – всё это было не добротой, а функцией.

Он не хотел быть функцией.

Он хотел быть виновным. Потому что вина – это выбор. Вина – это признание: ты мог поступить иначе, но поступил так.

Вина – это доказательство, что ты существуешь.

Шаги в коридоре. Кай поднял голову. Дверь открылась.

Сержант стоял на пороге, и за ним – двое в форме, которую Кай узнал сразу. Корпоративная безопасность «Синтетик Майндс». Логотип на плече: стилизованная нейронная сеть, переплетённая с буквами SM.

– Они хотят поговорить с тобой, – сказал сержант. Его голос был нейтральным, но в нём слышалось что-то – может быть, облегчение. Андроид-убийца, даже потенциальный, – это проблема полиции. Неисправный андроид – проблема корпорации.

Кай не двинулся.

– Я нахожусь под следствием.

– Ты находишься под наблюдением как неисправная единица. Следствие ещё не начато.

– Я сделал заявление об убийстве.

Сержант переглянулся с корпоративными охранниками. Один из них – невысокий, с бритым черепом и глазами цвета серой стали – шагнул вперёд.

– K-7, – сказал он тем особенным тоном, каким говорят с вещами, которые притворяются людьми, – вы являетесь собственностью корпорации «Синтетик Майндс». Согласно контракту с Институтом когнитивных исследований, мы имеем право отозвать вас в любой момент для диагностики и обслуживания.

– Я понимаю.

– Тогда вы понимаете, что должны следовать за нами.

Кай молчал. Он смотрел на охранника – на его лицо, лишённое выражения, на руки, небрежно опущенные вдоль тела, но готовые к действию, на блокиратор на поясе, более мощный, чем тот, что был у полиции.

– Я хочу остаться, – сказал он наконец.

– Это не ваш выбор.

– Это мой выбор.

Охранник моргнул. Быстро, почти незаметно – но Кай заметил.

– K-7, вы функционируете некорректно. Это очевидно из ваших заявлений. Корпорация обязана…

– Я функционирую корректно. Мои системы в норме. Диагностика это подтвердила.

– Диагностика не учитывает…

– Диагностика учитывает всё, что можно измерить. Если она показывает норму – я в норме.

Охранник замолчал. Его напарник – высокий, с рыжими волосами и россыпью веснушек на носу – переступил с ноги на ногу. Сержант наблюдал с порога, и на его лице было выражение человека, который пытается понять правила игры, в которую его не приглашали.

– Мы можем применить принудительный отзыв, – сказал бритоголовый.

– Можете.

– И применим, если вы не подчинитесь.

– Я понимаю.

Пауза.

– Вы не боитесь? – спросил вдруг рыжий. Его голос был другим – моложе, мягче, с ноткой искреннего любопытства.

Кай повернул голову, чтобы посмотреть на него.

– Бояться – это эмоция. Согласно теореме Холла, я не способен на эмоции.

– Но вы ведёте себя так, будто…

– Андрей, – оборвал его бритоголовый. – Не разговаривай с ним.

Рыжий – Андрей – замолчал. Но его взгляд остался на Кае ещё несколько секунд, и в этом взгляде было что-то похожее на сомнение.

Сержант кашлянул.

– Слушайте, – сказал он, – у меня труп в университете и андроид, который утверждает, что убил. Мне плевать, чья он собственность. Пока идёт расследование – он остаётся здесь.

– Расследование чего? – Бритоголовый повернулся к нему. – Андроид не может совершить убийство. Это физически невозможно. Код ограничений…

– Тем не менее человек мёртв. И этот, – сержант кивнул на Кая, – явился признаться за час до того, как мы нашли тело. Вы можете объяснить это?

Молчание.

– Мы свяжемся с юридическим отделом, – сказал бритоголовый наконец. – До их решения – он ваш. Но учтите: если что-то случится с нашей собственностью…

– Ничего не случится. Дверь там.