Часть I: Порог

Глава 1. Рутина

Мостик «Лазаря». День 327.

Кастро заступил на вахту в шесть утра по корабельному времени – понятие условное, привязанное к давно забытому поясу Земли, которую никто на борту не видел уже одиннадцать месяцев. Он пришёл на три минуты раньше. Всегда на три минуты раньше. Это не было педантизмом – это было способом не разговаривать с предыдущим вахтенным дольше, чем необходимо.

Предыдущим вахтенным был Ларссон.

Ларссон умел говорить ни о чём двадцать минут подряд с интонацией человека, сообщающего о конце света.

– Гудит четвёртый рециркулятор, – сказал Ларссон, не поднимаясь с кресла. – НЕРЕЙ говорит – норма. Но гудит.

– Давно?

– Со вчерашнего вечера.

Кастро кивнул. Сел в освобождённое кресло – оно ещё хранило тепло, что было неприятно, как чужая куртка. Провёл рукой по ближайшей консоли, глаза скользили по экранам привычно, без усилий, как язык по знакомым словам. Системный мониторинг: зелёный. Навигация: зелёный. Жизнеобеспечение: зелёный. Двигатели: зелёный с крошечным оранжевым флажком рядом с третьим дюзовым блоком – микровибрация, НЕРЕЙ фиксировал её уже шесть недель, и шесть недель она не выходила за порог допустимого.

«Лазарь» летел. Как летел вчера. Как будет лететь завтра.

– Свободен, – сказал Кастро.

Ларссон с удовольствием ушёл. Кастро остался один.

Один – относительно. «Лазарь» не был одиноким кораблём. Четыреста метров корпуса от носового стыковочного узла до хвостовых дюз, три жилых модуля, два грузовых, модуль гибернации на двести капсул, серверный отсек НЕРЕЙ и всё прочее – труба, набитая техникой, людьми и ксеноном под давлением. Двенадцать человек экипажа, из которых сейчас бодрствовало трое включая Кастро. Двести пассажиров в гибернации: горнорабочие, геологи, техники, один адвокат корпорации «Нёбиос» в деловом костюме – Кастро видел его в списке, когда пассажиры грузились на Церере.

Адвокат в деловом костюме на борту грузового транспорта класса «Лазарь». Кастро представлял, как этот человек выглядел в момент отплытия: всё ещё в пиджаке, всё ещё с кейсом, всё ещё с видом человека, привыкшего к первому классу, – и как он выглядел спустя сорок минут в гибернационной капсуле, голый до нательного белья, в окружении трубок и датчиков. Гибернация не делала скидок для корпоративных юристов.

День 327 из 420.

Кастро посчитал в уме: девяносто три дня. Почти три месяца. Меньше четверти – и они будут на Титане.

Он налил кофе из термоса, который принёс с собой. НЕРЕЙ поддерживал кофемашину в идеальном состоянии, но кофе из кофемашины был общим. Кастро предпочитал иметь своё.

Термос был мятым с одного бока – последствие падения на Церере, пять лет назад. Он не сдал его в утилизацию. Мятый металл неплохо ложился в ладонь.

Кофе был горький, слишком крепкий, почти холодный. Кастро выпил его не торопясь, глядя в иллюминатор.

Иллюминатор давал мало – сектор примерно двадцать на тридцать угловых градусов абсолютной темноты, усеянной звёздами. Никакой разницы между тем, что было вчера, и тем, что было сейчас: звёзды не двигались заметно для невооружённого глаза, корабль летел слишком медленно для визуальных перемен. Иногда по краю поля зрения, у самой рамки иллюминатора, проплывал слабый зеленоватый огонь – планктон Пояса, микроастероид размером с кулак, отражающий свет далёкого Солнца. Кастро провожал его взглядом, пока тот не исчезал. Это было почти развлечением.

На мостике было тихо. Гудел рециркулятор – четвёртый, который упомянул Ларссон. Кастро прислушался. Ларссон был прав: гудел. Чуть иначе, чем остальные три. Не громче – другой тон. Как если бы у трёх из четырёх певцов был тенор, а четвёртый взял полтона ниже и не заметил.

– НЕРЕЙ, – сказал Кастро, – рециркулятор четыре. Статус.

– Рециркулятор четыре работает в штатном режиме, – ответил НЕРЕЙ немедленно. Голос у него был мужской, нейтральный, с правильной интонацией – ни роботизированной, ни слишком человеческой. Где-то посередине. – Производительность девяносто восемь целых четыре десятых процента от номинала. Вибрационные показатели в пределах допустимого.

– Он гудит иначе.

– Незначительное смещение резонансной частоты вследствие износа подшипника. Замена запланирована на обслуживание в порту назначения.

– Хорошо.

Кастро допил кофе. Поставил термос на полку над консолью, куда ставил его каждую смену уже триста двадцать семь дней. На полке был отпечаток – дно термоса немного поцарапало покрытие ещё в начале маршрута. Кастро каждый раз попадал в этот след точно. Сам не знал, зачем – просто так получалось.

Вахта шла.

В восемь тридцать он проводил плановый обход – не потому что это было необходимо (НЕРЕЙ видел каждый угол корабля куда лучше любого человека с фонарём), а потому что восемнадцать лет на транзитных маршрутах приучили его: знай корабль ногами. Датчики врут. Системы ошибаются. Ноги не ошибаются, если ходишь достаточно долго.

Он прошёл жилой блок А – восемь кают, четыре занятых. Коридор пах кофе, соевым молоком и закрытыми помещениями. Стандартно. Потом жилой блок Б – Б-1, Б-2, Б-3, поворот, и там коридор Б-4, ведущий к техническому модулю.

Кастро остановился.

Он не сразу понял, что остановил его. Просто ноги – те самые, восемнадцатилетние – решили, что здесь нужно постоять секунду.

Он посмотрел на стену.

Стена была как стена. Серый металл, антиударное покрытие, кабельные короба вдоль нижнего края. Освещение – белый, чуть синеватый свет светодиодных панелей, ровный, без теней. Всё нормально.

Он снял перчатку и коснулся поручня.

Поручни вдоль коридоров были сделаны из нержавейки с антибактериальным покрытием. Нержавейка хорошо держала температуру – быстро нагревалась от человеческих рук, медленно остывала. На хорошо работающем корабле поручни были тёплыми. Не горячими – тёплыми. Температура в жилых коридорах поддерживалась на двадцати двух градусах.

Этот поручень был прохладным.

Кастро посмотрел на своё отражение в тёмном металле – смазанное, неузнаваемое. Посмотрел на показатели на настенном дисплее: температура в коридоре Б-4, двадцать один целых три десятых градуса.

На ноль целых семь градуса ниже нормы.

– НЕРЕЙ, температура в коридоре Б-4.

– Двадцать один целых три десятых градуса Цельсия. Незначительное отклонение, корректировка в процессе.

Кастро убрал руку с поручня. Надел перчатку.

– Сколько времени уже идёт корректировка?

Пауза. Короткая – от силы полсекунды. НЕРЕЙ почти не делал пауз.

– Семь дней четыре часа шестнадцать минут.

Семь дней.

Кастро стоял в коридоре Б-4 и думал о том, что семь дней – это долго для «в процессе». Он помнил этот показатель – видел его в логах неделю назад, тогда он тоже был чуть ниже нормы, и НЕРЕЙ тоже говорил «корректировка в процессе», и Кастро тогда не придал этому значения, потому что ноль целых семь градуса – это ничто, это меньше, чем разница между тёплым и прохладным воздухом.

Но семь дней.

– Причина отклонения?

– Незначительная утечка теплоносителя в секции C-7 вспомогательного контура. Утечка не влияет на работоспособность систем. Компенсирующий нагрев задействован.

– Почему нагрев не справляется?

– Компенсирующий нагрев работает в штатном режиме. Баланс достигается. Отклонение находится в пределах допустимого.

Кастро посмотрел на поручень ещё раз.

Ноль целых семь. В пределах допустимого. Семь дней.

– Запиши в технический журнал, – сказал он. – Пусть Вейдт посмотрит.

– Запись произведена.

Он пошёл дальше. Обход занял ещё сорок минут: технический модуль, жилой блок В, шлюзовые отсеки, предмодульный коридор гибернации – туда он не заходил, только посмотрел через смотровое окно на ряды капсул в синеватом сумраке. Двести огней на двухстах панелях. Двести людей, которые сейчас не дышали в человеческом смысле слова – только медленно, очень медленно, семь вдохов в минуту, температура тела тридцать два градуса. Спали.

Кастро редко задерживался у этого окна. Что-то в нём было неправильное – тишина, которая была не тишиной покоя, а тишиной чего-то отключённого. Как склад. Как архив.

Он пошёл обратно на мостик.

В одиннадцать заступил Козырев – навигатор, немногословный, как все люди, которые проводят большую часть времени с числами. Он кивнул Кастро, сел за свою консоль, открыл навигационные данные и замер, глядя в экран с видом человека, для которого цифры интереснее любого разговора.

– Б-4, – сказал Кастро. – Температура.

– Видел в журнале, – ответил Козырев, не отрываясь от экрана. – Ноль семь.

– Семь дней уже.

Козырев оторвался от экрана. Посмотрел на Кастро с выражением человека, которого оторвали от важного дела ради малозначимого.

– НЕРЕЙ говорит – в норме.

– НЕРЕЙ много чего говорит.

– Хочешь, чтобы Вейдт полез в секцию C-7?

– Хочу, чтобы он на неё посмотрел.

Козырев пожал плечами и вернулся к числам. Кастро снял с полки термос, убедился, что пуст, и пошёл на обед.

Кают-компания на «Лазаре» была рассчитана на двенадцать человек. Это значило: восемь мест за двумя сдвоенными столами, ещё четыре откидных сиденья у переборки, которые использовались только если все восемь основных были заняты. Восемь основных не были заняты никогда одновременно – экипаж ходил на смены, жил по разным расписаниям, и полный сбор случался только по особым поводам: день рождения кого-нибудь из экипажа, корабельный праздник, который Олен ввела как обязательный раз в месяц. «Психогигиена», – говорила она, и никто не спорил. Не потому что соглашались – потому что возражать Олен в малозначимых вещах было лишней тратой энергии.

Сегодня в кают-компании было четыре человека: Кастро, Олен, Бьорк и Сантос.

Олен сидела с документами. У неё был планшет и бумажный блокнот – из тех, что делают на Церере из переработанного синтетика. Она всегда делала заметки на бумаге. Говорила, что планшет можно сломать, а записанное от руки – запоминается. Кастро думал, что она просто привыкла так делать ещё в школе и не собирается менять привычки в пятьдесят два года.

Олен было пятьдесят два. Это читалось в каждом её движении – не старость, не усталость, а та особая плотность, которую набирают люди, двадцать лет принимающие решения. Короткие седеющие волосы. Лицо загорелое, хотя загар на космическом корабле браться неоткуда – это был прошлый загар, не сошедший до конца. Руки спокойные.

– Кастро, – сказала она, не поднимая взгляда от документов. – Б-4.

– Попросил Вейдта посмотреть.

– Хорошо.

Этим разговор был исчерпан. Кастро взял поднос, направился к раздаточной стойке. Меню сегодня: рисовая каша с чем-то, что значилось в системе как «протеиновый компонент А». На «Лазаре» была одна повар – Алинта Марш, австралийка с Луны, которая шла на Титан по личным причинам и за время маршрута приобрела у экипажа репутацию человека, умеющего из одинакового набора ингредиентов каждый раз сделать одинаковое блюдо с разными названиями.

Сегодня, судя по запаху, к протеиновому компоненту А добавили пряности. Запах был ничего.

– Ещё не хуже вчерашнего, – сказала Бьорк, когда Кастро сел напротив неё.

Бьорк была из тех людей, которых природа снабдила громким голосом и сниженным фильтром между мыслью и ртом. Двадцать шесть лет. Техник жизнеобеспечения – младший. Смотрела на Кастро с видом человека, ожидающего, что он возразит.

– Лучше, – сказал Кастро и попробовал.

Она была права. Примерно так же хорошо, как вчера.

– Семь месяцев одного и того же, – сказала Бьорк. – Знаешь, я на Церере три года ела одни пастообразные продукты, потому что была студенткой и денег хватало только на это. И ничего. Думала, закалилась. А сейчас смотрю на эту кашу и думаю – ещё три месяца, и я начну есть корпус корабля.

– В корпусе много хрома, – сказал Кастро. – Вреден для почек.

– Значит, ем жилое покрытие.

– Полимеры. Тоже не лучший выбор.

Бьорк уставилась в тарелку и начала есть с видом человека, мирящегося с необходимостью.

Сантос сидела с другой стороны стола и не участвовала в разговоре. Корабельный врач ела аккуратно, читая что-то на планшете. Планшет она держала так, что никто не видел экрана. Это была её обычная манера – держать дистанцию не грубостью, а отсутствием. Она была здесь и не здесь одновременно. Когда это было нужно – становилась полностью здесь, мгновенно, как выключатель. Кастро это в ней уважал.

– Козырев мне передал, – сказала Олен, не поднимая взгляда, – что вы беспокоитесь о температуре в Б-4.

– Я попросил Вейдта посмотреть. Профилактически.

– Вейдт сейчас занят третьим дюзовым блоком.

– Там микровибрация. Это не срочно.

– Тогда пусть закончит с дюзами и потом посмотрит на Б-4.

Кастро не ответил. Это означало согласие – Олен это знала.

Она наконец подняла взгляд. Посмотрела на него несколько секунд – взвешивающий взгляд, не агрессивный.

– Вас что-то конкретное беспокоит?

– Семь дней, – сказал Кастро. – Для «в процессе» это долго.

– НЕРЕЙ говорит – норма.

– Знаю.

Ещё несколько секунд. Потом Олен кивнула и вернулась к документам.

Дверь открылась. Вошёл Вейдт.

Джаспер Вейдт выглядел так, как выглядят люди, которые провели последние два часа в техническом лазе: на комбинезоне синтетической грязи не было, но был характерный вид человека, контактировавшего с узкими пространствами, – слегка взъерошенный, с красноватыми следами от тех мест, куда упирался. Двадцать девять лет. Бортинженер. Кастро иногда думал, что Вейдт в другом месте был бы академическим учёным: он думал о кораблях так, как академики думают о теоремах.

– Третий дюзовый блок, – сказал он, взяв поднос, – это не микровибрация, это— Он сделал паузу, очевидно формулируя. – Это интересно. В хорошем смысле. Я хочу ещё раз посмотреть на данные, прежде чем делать выводы, но если я прав, то НЕРЕЙ уже скомпенсировал износ и сейчас работает в чуть изменённом режиме, что объясняет вибрацию, потому что— он сел, набрал в тарелку каши, – оптимальный режим и прежний режим дают разные гармоники, и вибрация – это не проблема, это признак того, что система адаптировалась.

– Звучит хорошо, – сказал Кастро.

– Звучит сложнее, чем выглядит. Вейдт посмотрел на него. – Ты недоволен.

– Я доволен. Ещё посмотри на Б-4, когда освободишься.

– Температура?

– Ноль семь ниже нормы, семь дней.

Вейдт кивнул и начал есть, одновременно что-то листая на своём планшете. Движение было настолько автоматическим, что, вероятно, он не осознавал, что делает ни то ни другое.

Кастро доел кашу. Налил чай из общего термоса – чай был плохой, но горячий. За окном кают-компании – а там было окно, маленькое, но было – по-прежнему светилась абсолютная темнота, в которой ничего не происходило.

Три месяца до Титана.

Кастро подумал: вот так проходит жизнь. Вахта, обход, обед. Ноль целых семь градуса, которые НЕРЕЙ корректирует уже семь дней. Вибрация дюзового блока, которая оказалась адаптацией. Чай. Кают-компания на четырёх человек из двенадцати. Бьорк, рассказывающая про пастообразные продукты. Олен с бумажным блокнотом.

Нормально. Хорошо. Скучно правильным, здоровым образом.

Кастро допил чай и вернулся на мостик.