Смена

Дима Кравец не оборачивался, когда вошёл Артём. Смотрел в правый верхний экран, где медленно перекатывались семь окон с биоритмами и две колонки серверных квот. На спинке его кресла висел шеврон бригады «Контур‑Б» — пыльный, обтрёпанный по краю, прицеплен был ещё кем‑то до Кравца, может быть, ещё до Кравца‑до‑Кравца.

— Принимай, — сказал Дима. — На второй платформе у Соколова сбился сон, я провёл прогон, ничего, ровно. Тагирин шумит — третий день не спит как надо.

— Снял?

— Аркан давал сорок процентов, я снял до двадцати пяти. Не хочу его в провал, у него рейтинг на тонкой ниточке.

— Где Лаврентьев?

— Уехал в третий сектор. Будет к двадцати двум по орбитальному.

Артём положил планшет на стойку, ногтем сдвинул крышку терминала. Запах в режимном зале был всегда один и тот же — пластиковая старость, перегретый медный пыл от шкафов и слабая нота тёплого молока из автомата в углу. Аркан не любил молоко в зале, но в техническом задании молоко не было запрещено, а Кравец называл это «маленькая месть», и Артёму это нравилось.

Он сел. Кресло подсело под него на палец. Дима смотрел в сторону, ждал, когда формальность будет проведена.

— Беру смену в две сорок шесть бортового, восьмого ноября две тысячи сорок седьмого, — сказал Артём в микрофон.

— Передаю, — сказал Дима. — В две сорок семь.

Аркан тонким голосом отметил приём смены и сразу же — будто только и ждал, — открыл в центральном окне предложение по «Контуру‑Б» на ближайшие восемнадцать часов. Артём посмотрел на цифры.

— Он опять хочет дать Соколову два и шесть.

— А ты не давай, — Дима снял шеврон с кресла, сложил пополам, ещё пополам. — Соколов на два и шесть три раза заходил, у него потом руки трясутся как у моей бабушки. Дай ему два и три, и пускай Аркан плачет.

— Не плачет.

— Внутренне.

Дима кивнул на дверь, поднял свой термос. Артём остался один.

На длинной стене зала медленно перекатывалась полоса — общесистемный «календарь Сатурн‑узла», где по горизонтали шёл объективный год, а по вертикали — двадцать четыре строки бригад. Каждой бригаде Аркан рисовал её субъективный профиль: где она бежит быстрее, где её придерживают, где у неё провалы сна. Сейчас полоса показывала восьмое ноября сорок седьмого по земному. Под этой датой ровными синусоидами лежали кривые двенадцати активных бригад. Двенадцать неактивных были запараллелены ниже — те, кто отдыхал в режиме «один к одному» на стояночной станции. У них кривая лежала прямой.

На Земле сейчас тоже было восьмое ноября. Но это совпадение календарных циферок ничего не значило. Артём знал — и каждый, кто работал в режимном зале, знал, — что его восьмое ноября и Лилино восьмое ноября — это два совершенно разных дня. Они только назывались одинаково.

Он открыл «Контур‑Б». Бригада Соколова, шесть человек, бурильщики‑атмосферщики, плюс бригадир. Все на коэффициенте от двух и одного до двух и четырёх. Стажа по контракту им шло — за месяц объективного — в среднем два месяца и двадцать дней субъективного. Получали они, соответственно, за два месяца и двадцать дней.

Тагирин лежал в третьей кривой. Кривая у него последние двое суток была рваная — синус не закрывался, ритмы плыли. Аркан, не дожидаясь команды, выкинул на экран жёлтый блок с подсказкой: «Рекомендовано: снижение коэффициента до 1.8 на 72 часа, ожидаемая нормализация — 64%». Артём не нажал «принять». Он нажал «обоснование».

Окошко обоснования у Аркана всегда было аккуратное, как чертёж. Артёма раздражало, что оно аккуратное. Аркан писал: «Возрастающая дезсинхронизация фаз. Снижение качества задачи‑1 (бурение) — 12% за последние 36 часов. Риск ошибки уровня 2 — 9%. Альтернатива: перевод в наблюдение, потеря оплаты 0.34 субъективных месяца, восстановление за 14 объективных суток».

Артём прочитал и пожал плечами. Снижение до восемнадцати десятых — это, если посчитать честно, минус пятнадцать тысяч на руки за квартал. Тагирин не согласится. Тагирин будет умолять не трогать. Тагирин будет умолять не словами — он будет хорошо работать ровно семьдесят два часа и докажет, что Аркан ошибся. После этого Тагирин сломается, но это будет уже на смене Кравца, а не на смене Артёма. Артём не любил себя за то, что иногда так думал, но думал.

Он нажал «отказать». Записал в журнал: «Бригадир уведомлен, рабочий уведомлён, режим сохранён. Контроль раз в три часа». Аркан принял отказ без замечания и убрал жёлтый блок. На своём месте, в нижнем углу, тихо обновился счётчик: «Отклонено рекомендаций за смену: 1». Этот счётчик был открыт начальству. Сорок раз в год можно было отклонять. Артём за нынешний год отклонял двадцать восьмой.

Он поправил микрофон.

— Аркан. Покажи мне на «Контуре‑Б» прогноз износа без коррекции, в режиме «как идёт».

— На каком горизонте, Артём Сергеевич?

— Восемнадцать месяцев объективных.

В центральном окне открылась таблица. Шесть строк. Соколов — биологический возраст к концу периода вырастает на двадцать девять месяцев. Тагирин — на тридцать четыре. Шумилов — на двадцать семь. Двое молодых, Воронков и Аль‑Шарифи, — по двадцать шесть. Бригадирша подсменная, Климова, — на тридцать.

— Покажи объективный.

— Восемнадцать месяцев.

— Покажи их сорок шесть.

— Если выйдут в режим «один к одному» — да. Сейчас не выходят.

Артём смотрел в таблицу. Эта таблица была одна и та же, что лежала у бухгалтерии, что лежала у врачей, что лежала у самого Лаврентьева. Никто её не прятал. По этой таблице каждый из шести человек на «Контуре‑Б» соглашался работать, и каждый знал, на что соглашается. Артём видел копию контракта Тагирина прошлой весной. Тагирин расписался ниже строки, в которой было написано: «Оплата производится из расчёта прожитого мной субъективного времени. Я понимаю, что разница между моим и календарным временем будет накапливаться».

Контракт был чистый. Артёма всегда трогало это слово в юридическом обороте — «чистый». Чище некуда.

Он закрыл таблицу. Подвинул кресло. На периферии правого экрана у него мигало личное сообщение, помеченное «семейное, низкий приоритет». Лиля. Артём посмотрел на время прихода — семь часов сорок одна минута назад по бортовому. Он не читал. На смене он не читал семейное.

Он подвинулся к терминалу и начал сшивать «Контур‑Б» на следующие восемнадцать часов.

В режимном зале было тихо. Из автомата в углу пахло тёплым молоком, и слабый звук — мерный, как метроном на низких оборотах, — шёл из вентиляции. Этот звук был от Аркана. Аркан крутил охлаждение, и каждый раз, когда Артём думал в его сторону что‑нибудь неприятное, ему казалось, что метроном немного сбавляет темп. Это было суеверие. Артём в суеверия не верил. Но метроном иногда действительно сбавлял.

К пяти утра бортового Артём сшил «Контур‑Б», подправил Аркану предложение по «Контуру‑Г» (там было всё ровно, он почти ничего не менял) и провёл регламентный осмотр данных по «Контуру‑К», на котором никого не было — платформа стояла на профилактике. Дежурство шло как обычно. Он успел дважды выпить воды и один раз — кофе из автомата, который Кравец называл «помоями» и пил каждые тридцать минут.

В пять двадцать в правом окне всплыла плашка: «Лаврентьев Олег Александрович вышел на связь, тип — голос, приоритет — средний».

— Слушаю, Олег Александрович.

— Артём, ты Тагирина не сбрасывал?

— Нет.

— Аркан мне отметил.

— Я отказал. Тагирин до конца этой вахты выровняется.

— Уверен?

— Нет. Но я отказал.

— Ладно. Под твою ответственность. Я тебе утром, к восьми, набросаю по двум вопросам, ты подумаешь.

— По каким?

— Один — по новому набору с Земли. Второй — по тебе.

— По мне?

— Ты в норме?

— В норме.

— Я тебе утром, — повторил Лаврентьев, и связь оборвалась.

Артём посмотрел на правое окно. Сообщение от Лили лежало там, помечено серым, нераскрытое.

Смена кончалась в семь. Он держался семи, потому что если открыть семейное за час до конца смены, оно остаётся в голове, а в голове на смене должны быть только бригады. Это правило было его собственное, никто его в режимном зале не записывал. Кравец, например, читал семейное всегда — Кравец говорил, что если не читать, оно потом наваливается одной кучей и душит. Артём не умел так. Артём читал семейное на пороге между сменой и не‑сменой, как раздевался — слой за слоем.

В шесть пятьдесят восемь он закрыл активные окна, расписал в журнале последние пять строк, передал управление дежурному автомату на сорок минут, до прихода следующего режимщика. Встал. Растянул шею.

Потом сел обратно и открыл сообщение от Лили.

Текст был коротким: «Артём. Зою Степановну забрали в больницу. Инсульт. Я с ней. Лучше позвонить, как сможешь. — Лиля».

Голосовое он не стал слушать. Он два раза перечитал текст. Потом ещё раз.

На стене зала Аркан продолжал крутить календарь, и под датой «8.11.2047» по тонкой линии шла его, Артёма, личная кривая. Сейчас она шла на коэффициенте два и две десятых. Это значило, что за один день на Земле он успевал прожить два и две десятых своих собственных дня. Это значило, что инсульт у матери — двое суток назад по земному — у него внутри был чуть больше четырёх дней назад. Это значило, что если он сейчас сядет в кресло и продолжит работать, как работает, мать будет уходить от него быстрее, чем уходила бы, если бы он жил с ней рядом.

Он встал ещё раз. На этот раз дошёл до двери. На пороге его остановил голос Аркана:

— Артём Сергеевич, у вас не закрыт журнал. Подпись.

Артём вернулся, расписался жестом на стекле, и теперь уже вышел в коридор.

Коридор Узла‑3 шёл по кругу. Под ногами тонко гудела магистраль охлаждения. Артём шёл вдоль изгиба к лифту в жилой сектор и считал про себя кратность — два и две, два и две, два и две. Эта цифра звучала как тиканье. Он шёл, а кто‑то невидимый снимал с него по две и две секунды на каждую её одну.